— Весной пейзаж там великолепен, так хорошо, так красиво. Вот было бы прекрасно проводить в горах каждую весну, всякий раз заново восхищаясь природой, насколько человек вообще способен чем-либо восхищаться. А что на свете лучше восхищения красотой? Пусть и тленной, пусть и продажной. Я всерьез рассматривал этот план. Есть там один домик, маленькая вилла, которую мне могли бы с удовольствием сдать.

— А ваш друг?

— Был совершенно согласен, и — в отличие от меня — непредвзято. Но потом он погиб. Вот уж никогда не думал, что его переживу, т Бентхэм помолчал. — Кажется, пережить всех — мой особый Удел. Если любишь кого-то, то со всей доверчивостью любви веришь и в смерть только вместе.

— Кроме матери, у меня никто не умер.

— Но и этого довольно в вашем возрасте, не так ли? И дело не в боли, пусть даже мучительной. Дело в слепоте, в желании не открывать глаза, не видеть ничего, способного отдалить тебя от образа любимого человека. Много времени проходит, пока поймешь, что это прошлое, его нельзя коснуться и нельзя изменить, как ни старайся. Пока поймешь, что утратишь все, если не примешь прошлого с этим неумолимым расстоянием. И особенно страшно, что это расстояние — от тебя до другого.

— И до тех, кто жив?

Бентхэм рассмеялся:

— Вы имеете в виду, что они важнее? Да, вы правы. Но я из тех, кто вырос на абстрактной географии. Мой родной дом существовал в виде фотографий, адреса, названия, но был недостижим. Я знал досконально любой изгиб лестницы в нашем франкфуртском доме, но не по памяти, а по картинкам, как и комод на втором этаже, как и зеркало над ним. Для меня все это оставалось воплощением идеальных пропорций, осмысленного порядка. В Англии я не нашел ничего подобного. Сначала нужно понять, что по возвращении обнаружишь все другое, новое, в этом и суть диалога с ушедшими, с тем, что утрачено навеки.

Якоб поискал взглядом молодую женщину с ребенком. Они стояли на другом берегу, мальчик нашел палку и наклонился к воде, мать держала его за руку, помогая достать палкой как можно дальше.

— Не представляю, как можно остаться здесь навсегда, — заявил Якоб. — Хотя я бы рад остаться. Мне тут нравится.

— Да, но зачем оставаться?

— Мне кажется абсурдным зависеть от того места, где родился.

Бентхэм засмеялся:

— Только это место не выбирают. А остальное все-таки можно выбрать, — сказал он, вставая. — Давайте-ка пройдемся еще немного. Избавлю вас хотя бы от заключения моей бесконечной речи. Впрочем, его и нет — заключения, я имею в виду. И вообще я, честно говоря, люблю этот парк, о — смотрите-ка! — те двое так и стоят, пытаются выловить свою лодочку. Однако виски сейчас не помешает. Любимая моя привычка.

Они пошли в юго-восточном направлении, пересекли Девонширскую улицу. Бентхэм держался на полшага впереди, Якоб молчал. В пабе пожилой официант приветствовал Бентхэма коротким кивком головы и тут же принес два виски.

— Мод была бы недовольна. Не из-за этого виски, а из-за следующего. Как приятно, что вы такой терпеливый собеседник. А я-то и не спросил, как дела у вас и у жены.

— Дела у нас хорошо, — ответил Якоб и замолчал, улыбнулся. — У меня действительно все хорошо.

Бентхэм сидел с видом довольным, нонесколько рассеянным, стакан в руке. «Я счастлив», — хотел было сказать Якоб, но эта фраза вдруг представилась ему марионеткой, которую можно поставить на стол, и она простоит секунду, не больше. Ну и что? Можно помочь ей сохранить равновесие, поддержать одним пальцем.

— Но вообще — с ума сойти, как подумаешь, что я изменил всю свою жизнь, — закончил объяснение Якоб.

— Вы имеете в виду: изменил, но сам не знаю что и как?

Якоб почувствовал, что они ступили на зыбкую почву, и промолчал. Легонько провести пальцем по руке или по лицу Бентхэма, по тяжелым его векам и бровям, чтобы лучше сохранить в памяти это лицо, Щ вот чего на самом деле хотелось Якобу. Это и желание, и нечто другое. Во всяком случае, не то, что он испытывает к Изабель, лаская ее лицо. Тут ему пришло в голову, что всякое прикосновение — лишь вспомогательное средство для глаз, для взгляда. Он пил и чувствовал действие алкоголя, и мысли утратили вес, поражая легкостью и ясностью. Он тот, кто не берет и не дает, его участие не подлинно, его сочувствие притворно. Нет, он не протянет руку и не погладит старческую кожу. Якоб понимал, что Бентхэм этого не ждет, и огорчался, но что он может изменить? Он допил свой стакан и чувствовал себя легким, беззаботным, хотя знал, что позже будет собой недоволен.

— Людям доставляет удовольствие даже просто смотреть друг на друга, — заметил Бентхэм и кивнул официанту, чтобы тот наполнил стаканы. Глотнул и добавил: — Только не тем, кто любит друг друга.

— А чем вы занимаетесь, когда по нескольку дней не ходите в контору? — спросил Якоб.

Бентхэм бросил на него изумленный взгляд, и Якоб почувствовал, что краснеет.

— Ага, вот вы и покраснели, как мило. Что ж, раз спрашиваете… Я иду в один маленький отель — как правило, я хожу именно туда. Маленький отель, который можно бы назвать и сомнительным, не будь он столь цивилизован, ухожен, с хорошими номерами и отличным сервисом. Туда приходят некоторые молодые люди, чтобы подзаработать денег. А я ничего не имею против платы за любовные услуги. Все дело в возрасте. Молодые люди, которые туда захаживают — они в основном студенты,^ все как на подбор, образованные, прекрасно воспитанные. Там встречаются в лобби, договариваются вместе поужинать или сходить в оперу, тем или иным путем завершив вечер. Очень разумное заведение. Вы для него слишком молоды. Или слишком стары, это как посмотреть. А то я бы вам тоже его порекомендовал.