как-нибудь иначе увеселять двор и угождать иностранцам”.

Молодой сквайр из “Кентерберийских рассказов” поет и играет на флейте: Он пел и в флейту дул весь день

Так сладостно…

Нередко делались предположения, что и Чосер отдал дань восхвалению любви и

рыцарских доблестей в песенной форме; одно несомненно: раннее его воспитание не могло

препятствовать ему в этом. Так же несомненно и знакомство его с рыцарскими романами, которыми увлекался двор; его поэзия свидетельствует о присущем ему природном чувстве

ритма и даре рифмовать, а грань между стихом английским и французским он ощущал

достаточно четко. Мир преданий и рыцарских подвигов и приключений был величествен и

театрален, полнился условностями и неукоснительно соблюдаемыми правилами, но чуткий и

умный юноша улавливал в нем и драматизм, и нечто комическое. Собственное его

творчество отразило противоречие между искусством и реальностью. Играть в кости юным

пажам возбранялось, но при дворе существовали и иные, более достойные и благородные

способы проводить свободное время, среди которых центральное место занимала охота – с

соколом или ястребом или же без них. Присущая этому занятию, но строго ограниченная

определенными правилами жестокость отвечала идеалу рыцарства. Сюжет охоты Чосер ввел

в раннюю свою поэму “Книга герцогини”, а встречающаяся там охотничья терминология

свидетельствует о его хорошем знании предмета. В наши дни занятие охотой утратило

популярность, став анахронизмом, но во времена Чосера (и значительно позднее) оно

занимало важное место в культуре и было неотделимо от понятия “хорошее общество”: одно

это указывает на протяженность того обратного пути, который нам следует преодолеть, чтобы понять Чосера и мир вокруг него. Эту сторону рыцарских добродетелей Чосер воспел

в образе рыцаря из “Кентерберийских рассказов” в “Рассказе Рыцаря”, который следует за

“Общим прологом”.

Правда, следует сказать, что рыцарская жизнь на практике не всегда оказывалась

романтичной.

Следующее упоминание фамилии Чосера содержится в документах двора, и

упоминается она в связи с его пленением на поле брани. Вместе с другими свитскими принца

Лайонела он был послан во Францию для скорейшего претворения в жизнь плана Эдуарда

короноваться в Реймсе в качестве французского короля. Отряд принца был невелик и являлся

частью более внушительного воинского подразделения, которым командовал третий из

сыновей Эдуарда, брат Лайонела Джон Гонт. Соответственно и роль отряда в войне была не

столь существенна. Чосер и его товарищи по оружию, по всей видимости, участвовали в

осаде Реймса и отдельных мелких стычках в окрестностях города. Впечатления Чосера от

осады отразились в строках “Храма Славы”, где он вспоминает грохот пущенного из

катапульты каменного ядра:

И с шумом несся камень из машины.

В конце концов отряд Чосера оказался возле Ретеля, городка, находившегося в

двадцати милях от Реймса, где Чосеру не посчастливилось и он был взят в плен в ноябре

1359 года. Автор хроники описывает, как несколько рыцарей и сквайров “были убиты ночью

на биваке, других же захватили, когда они группами мародерствовали в полях”. Весьма

вероятно, Чосер принимал участие в одной из таких вылазок воинов, отчаянно нуждавшихся

в продовольствии и припасах, под снегом и дождем рыскавших по окрестностям.

Четыре месяца спустя из плена его выкупили за шестнадцать фунтов – сумму, вполне

достойную valettus’a, или йомена, которым, надо думать, Чосер к тому времени стал. В

позднейшем творчестве своем Чосер никогда не касался этого эпизода, в отличие от

французских своих современников, нередко пускавшихся в автобиографические

воспоминания о своих военных приключениях. Однако в “Храме Славы” все же есть образ

“стремительно летящего ядра”, и там же поэт пишет о звуках горна и рога, которыми

поднимали дух воинов.

Будь прокляты те звуки горна

И рога, что позвал нас в бой,

В котором столько крови пролилось.

Собственные ли впечатления вызвали к жизни эти строки, или же это всего лишь игра