Звонок прозвенел снова, долго, настойчиво.

–  Кто бы это мог быть?
– Даже в шепоте Богданова можно было расслышать не столько удивление, сколько озабоченность.

–  Батюшки!
– ахнула Глафира.
– Это ж, наверное, он!

–  Кто - он?

–  Который отраву подбросил. Он и сегодня пришел.

И тогда приходил, в среду.

–  Да кто приходил-то, Глаша?

–  Так почем мне знать? Меня ж дома не было, а он и приходил. И борщ попортил. В тот раз не вышло, так он сегодня приперся, снова пробовать хочет. Не открывай, Глебушка, не открывай, Христом-богом прошу.

–  Я и не собираюсь. Хотя, может быть, это и в самом деле Василий, а? Или Катерина. Неудобно получается.

–  А ты ему позвони. Дай-ка мне трубочку, я на кухню прокрадусь да и позвоню ему потихонечку, спрошу, не он ли за дверью стоит. Ты мне только номер набери, я на память не помню.

В наушнике раздались отрывистые попискивания: Богданов набирал номер на мобильном телефоне. Семенящие шаги Глафиры Митрофановны зашелестели и затихли, а пространство прихожей снова сотряслось от настойчивых длинных звонков. Боровенко казалось, что он слышит тяжелое дыхание Глеба Борисовича. Что ж, вполне может быть, если пожилой писатель разволновался (хотя отчего бы?) и прислонился к дверному косяку. Вот послышались издалека шаги старухи, громче, отчетливее.

–  Это не Васенька. Они с Катериной вместе едут, как раз сейчас Политехнический музей проезжают.

–  Черт! Кто же это может быть?

–  А я тебе говорю: вызывай милицию! Душегубец это! Я точно знаю.

–  Уймись, Глаша. Не шуми.

–  Вызывай, Глебушка! Ведь погубит он нас!

–  Тише… Слышишь? Лифт. Он уходит. Пойду в окно посмотрю, может, увижу, кто из подъезда выйдет.

Звук легких шагов Глафиры и тяжелых - Богданова словно ожил и стал перемещаться в сторону от микрофона. Через некоторое время оба гостя появились на улице, и почти сразу в наушниках послышалось:

–  Видала? Оба явились. Так я и знал! Хорошо, что не открыл, мне нечего им сказать.

–  Зачем же они приходили, Глебушка?
– Голос старой женщины звучал встревоженно.

–  А шут их знает! Наверное, опять уговаривать меня собирались. Потому и нагрянули без предупреждения, чтобы застать врасплох. Уф! Даже кофе выпить не дали, сволочи.

–  Ой, не то ты говоришь, деточка моя, не то, - запричитала старуха.
– Не уговаривать они тебя хотят, а убить. Ты же сам знаешь, Глебушка.

–  Я не хочу это обсуждать. Тем более с тобой. Неси кофе.

Боровенко снова сдвинул наушник и, наблюдая за мужчинами, свернувшими во двор, с досадой ударил кулаком по приборной доске. Какой же он идиот! Как только в квартире заговорили о лифте и о том, что незваные гости уходят, нужно было немедленно выскакивать из машины и подойти к подъезду, чтобы, как только незнакомцы появятся на улице, пройти следом за ними вплотную хотя бы те несколько десятков метров до стоящего во дворе джипа и постараться услышать, о чем они говорят. Пусть не все, пусть только обрывочные фразы или даже отдельные слова, но надо было постараться получить хотя бы приблизительное представление о том, кто эти люди и зачем они приходили к Богданову. А он не сообразил. В конце концов, он пищевик-технолог, а не разведчик и не оперативник, у него мозги по-другому устроены. Он занимается не своим делом, и поэтому у него ничего не получается. Он допускает ошибку за ошибкой. Если поделиться своими соображениями с женой, она снова начнет ругать его, как вчера. Нет уж, лучше промолчать.

–  Ну что там?
– нетерпеливо спросила Лиза.
– Он что, так и не впустил их?

–  Нет. Но он знает, кто они и зачем приходили. Какая-то темная история. Старуха уверена, что эти кавказцы собираются угробить нашего мэтра. Как ты думаешь, они связаны с той историей, которой мы занимаемся?

–  Вряд ли, - покачала головой она.
– Ты ведь помнишь, когда вчера позвонила женщина, с которой он встречался в ресторане, он ей выговаривал за то, что она позвонила ему домой. Значит, он свою связь с ней скрывает от старухи. А про дела с этими типами бабка осведомлена. Значит, это разные истории.

Славе стало немного легче. Если Лиза уверена, что двое вальяжных кавказцев никак не связаны с погибшим журналистом и его пропавшими материалами, то она не станет бранить его за нерасторопность и недогадливость.

Без двух минут двенадцать мимо них медленно проехала машина Катерины Славчиковой. Места перед подъездом по-прежнему не было, и ее темно-синий "Опель" остановился далеко, в самом начале Сретенского бульвара, у Тургеневской площади. Оттуда Екатерина Сергеевна и Василий шли пешком, перебрасываясь короткими фразами.

–  Удивительно, до какой степени можно не иметь вкуса, - с нескрываемым сарказмом произнесла Лиза, глядя на приближающихся Катерину и Василия.
– Неужели никто не может ей сказать, что так одеваться не следует?

Слава не совсем понял, что имеет в виду жена. Да, Катерина Славчикова смотрелась в короткой куртке и длинной широкой юбке немного странновато, тем более что куртка была перламутрово-голубой, а юбка - разноцветной, золотисто-бежево-коричневой, но ему показалось, что одета писательница не то чтобы безвкусно, а просто не по фигуре. Прямого кроя куртка, похожая на квадрат, не прилегала к талии и доходила как раз до того места, где начинались широкие бедра, а спускающаяся из-под нее свободная юбка образовывала некий прямоугольник.