Розали фыркает.

— Да их же насквозь было видно.

— Ну и что? — говорит Юна. — Это ничего не значит. Да, их насквозь видно, и все равно они замечательные, возможно, именно потому, что их видно насквозь. Они походили на пузырь, который никогда не лопается: видишь их насквозь, а они — что бы там ни было — блестят-переливаются. Из всех, кого я знаю, они одни не менялись с начала и до конца.

— Что-то я запуталась, — говорит Розали. — Кто он такой, этот Борис?

Юна хохочет во все горло.

— Розали, Розали, ты что, меня не слушала? Борис — это твой второй муж.

Навещает она их лишь десять лет спустя — раньше не могла собраться с духом; ей уже стукнуло сорок два. Десны у нее кровоточат, нескольких зубов не хватает, вместо них — съемные мосты.

— Что-нибудь слышно о Чаймсах?

Никто ничего не слышал.

— Динь-дон, — говорит недавно народившаяся дочурка Органских, и все улыбаются.

Как ни странно, визит проходит успешно. Юна приглядывается к семейному укладу Органских. Стол у них сытный, тяжелый, после основных блюд — аж три десерта: сначала пудинг, потом фрукты, потом чай с пирожными. Ребятишки явно больших надежд не подают. У Бориса все такой же чудовищный акцент. Розали скандалит с прислугой, не вытирает пыли. Величием в их доме и не пахнет, но в нем нет и вражды.

Розали просит Юну навещать их, и она дает слово, но держать его не намерена. В глубине души она знает, что не приедет никогда. К несовершенству она теперь относится терпимо, но учиться еще, еще и еще не хочет, одна мысль об этом невыносима.