Порой Юне кажется, что она читает про них. Скажем, газетная шапка гласит: «Жена вступила в корпус мира, чтобы в семье воцарился мир»; и в статье рассказывается о женщине, отправившейся в Танганьику, в то время как ее муж остался дома, чтобы без помех написать роман о коррупции в банковском деле; Юна жадно пробегает колонку глазами: ей не терпится узнать, не Чаймсы ли это, но нет, не они. Или, скажем, Юне рассказывают о супругах, которых приняло, как своих, одно индейское племя, и они поселились в резервации, учат старейшин Hochdeutch [34] и стереометрии, и тем не менее и это не Клемент и Мэри. Однажды до нее доносится слух о молодом человеке, который ушел от жены, красавицы брюнетки, работающей в Бирме агрономом, и стал буддийским монахом, тут уж она не сомневается, что это Чаймсы, — загоревшись новыми учениями, они восстали и возродились. Но вот об этих примечательных супругах появляется статья в «Тайме» и выясняется, что они — советские граждане, державшие путь из Пинска.

— Забудь ты о них, — говорит Борис, но куда там.

Юна все ожидает, что Чаймсы вот-вот заявят о себе с газетных страниц, уже овеянные славой.

— У меня осталась их картотека. Что, если они захотят восстановить библиотеку? Карточки им понадобятся.

— От них добра не жди.

— Они то же говорили о тебе.

— Не исключено, что обе стороны правы, но дела это не меняет.

— Ха-ха! — Юна смеется. — Они были неправы в одном. Уверяли, что ты на мне не женишься.

Борис вздыхает.

— В конце концов, тут они не ошиблись.

— Ошиблись, еще как ошиблись. Они что имели в виду — что ты никогда не захочешь на мне жениться.

— А я хочу, Юна, — говорит Борис и просит ее в тысячный — по меньшей мере — раз выйти за него замуж. — Почему нет? Ну почему нет? Не понимаю, почему бы тебе не сказать «да». Юна, ну что тебя беспокоит? Ничего же не изменится, все останется точно так, как сейчас.

— Ты стесняешься, — накидывается на него Юна. — Стыдишься. Все знают про нас — вот что для тебя непереносимо.

— Да, плюс ко всему. Послушай. Давай обсудим все еще раз, договорились? Добро б это только меня не устраивало, так ведь и больницы тоже. Как, по-твоему, примут меня в приличную интернатуру? В первоклассную клинику? Кто меня возьмет? С меня хватит. Юна, давай поженимся.

— И не убеждай меня, что все будет, как есть, — говорит Юна. — Все уже изменилось. Ты сам изменился.

— Но и ты изменилась. Стала глупее. И сварливее. У тебя в голове и подобия мысли нет. Пыль да грязь, больше тебя ничего не занимает.

— Куда мне до тебя, ты такой ученый, — ехидничает Юна. — А я бросила учение ради отверток и автоматических замков.

— Говорил же я тебе, чтобы ты не возвращалась на эту дурацкую работу.

— А кто заплатил за дезинсекцию квартиры? За покраску кухни? К тому же ты, как я замечаю, не прочь поесть, — говорит Юна. — Во всяком случае, есть ты любишь больше, чем меня. И так было всегда. Если тебе что во мне и нравится, так это смотреть, как я ем.

— Да уж, это менее тягостно, чем смотреть, как ты стряпаешь. Склочница, — говорит Борис, — давай поженимся.

— Нет.

— Какого черта — почему нет? В конце концов, приведи разумные доводы — почему ты против?

— Тут ничему не научишься — вот почему! — орет Юна.

— Мне нужна не любовница, — говорит Борис, — а жена.

В итоге — но случается это годы спустя, а как и какие письма кто писал, и как часто, и как много, и кто кого с кем познакомил, все это быльем поросло — Борис обретает жену. Когда Юна через десять лет после их женитьбы навещает Органских, от прежнего Бориса остался разве что длинный нос; Юна втайне думает, что он смахивает на длинноносого бегемота. У его сынишки, хотя ему всего семь, и то больше сходства со студентом-медиком, которого она помнит: тот, задиристый, обаятельный, смешил ее без устали. Миссис Органская и сама толстуха, но ей это идет, впрочем, она всегда была толстухой, даже в девичестве. Она недавно овдовела, когда Юне пришло в голову, что она как нельзя лучше подойдет Борису. Борис теперь психиатр. Он все еще пишет Юне несусветные, ни с чем не сообразные письма: объясняет, что наконец-то понял, в чем дело — у нее такая травма на почве брака, которую не излечить. Она уже была замужем; хоть и вчуже, но прожила с Чаймсами их брак, по-прежнему верит в его совершенство и боится, что ей не удастся его повторить. Время от времени он предлагает Юне выйти за него замуж, невзирая ни на что.

Юна заканчивает докторскую в одном из университетов Среднего Запада; ее бывший консультант с женой и сыновьями присылает ей по телеграфу орхидею. Тема ее диссертации — «Влияние медиального залога греческого языка на латинскую просодию». Для этой темы путешествовать ни за границу, ни по Америке не требуется. Она получает место — бывают же такие невообразимые случайности — в Турции, отделении Нью-Йоркского университета [35] . Ее коллеги поголовно люди сугубо домашние. Они то и дело устраивают чаепития, обеды. На них время от времени приглашаются наиболее продвинутые учителя из окрестных школ. В числе прочих приглашается и миссис Оренстайн, преподаватель обществоведения. Юна и миссис Оренстайн кидаются друг другу в объятия и уходят из гостей пораньше, чтобы предаться воспоминаниям с глазу на глаз. Миссис Оренстайн, потирая пальчики-сосиски, рассказывает, что мистер Оренстайн, обожаемый учениками преподаватель физкультуры, полгода назад убился: несчастный случай в спортзале. Демонстрируя упражнение, соскользнул с параллельных брусьев. Остаток ночи проходит в разговорах о Чаймсах. Кто-то сказал миссис Оренстайн, что Клемент теперь стоматолог, кто-то — что он бухгалтер, но сказал ли кто правду, она не знает. Ходил слух, что Мэри работает в Министерстве иностранных дел, ходил также слух, что она постриглась в монахини, а Клемент пошел на содержание к шурину аргентинского консула. Точно известно: они живут в Вашингтоне; не исключено, что они живут в Вашингтоне; оба преподают астрономию в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе; у них нет детей; у них шесть дочерей и один сын; Мэри в тюрьме; Клемент умер.

Напоследок миссис Оренстайн спрашивает Юну, почему она так и не вышла замуж. Юна находит вопрос бестактным и уклоняется от ответа.

— Розали, если захочешь снова выйти замуж, у меня есть подходящая кандидатура. Ему в тебе буквально все придется по душе. Во всяком случае, Клемент и Мэри говорили, что готовишь ты хорошо.

— Я их ненавидела, — говорит Розали. — И теперь ненавижу, стоит только о них подумать, а ты?

— Не знаю, — говорит Юна. — Раньше ненавидела, но Борис меня сбил с панталыку, еще тогда. Перед тем как встретить Бориса, я и впрямь их ненавидела. Та еще была лицемерка. А потом умерла их дочка, они винили в ее смерти меня, и тогда мне стало их жаль. И чем больше Борис распинался, доказывая, какие они эгоисты, какие пустышки и все такое, вдобавок не особенно и умные, тем яснее я понимала: при всем при том в них что-то есть. Я что хочу сказать: в них была цельность, они ей не поступались. Что да, то да.