– Расскажи, – умоляет Белла, – Пожалуйста, Барбара, продолжай.

– Любопытство ест молодых поедом. Тебя интересует история жизни доктора Блума, а?

– Ну, конечно, мы же родственники.

– Он твой родственник? – прищуривает Барбара левый глаз, – ну, положим.

– Пять лет, госпожа Белла, еще пять лет покой царил в доме и – конец. Маленькое чудо росло: светлые волосы, голубые глаза, как у матери. И доктор его очень любил. Когда он начал ходить в школу, грянула война. Госпожа Белла, трагедия всегда начинается большим ликованием. Грянула война, а город просто рвется из кожи вон от большой радости, и все это почему? Из-за женщин, госпожа Белла, только из-за женщин. В течение ночи мужья их стали героями войны. Открывается дверь, и муж предстает в новой с иголочки военной форме – гордый, с поднятой головой, готовый к бою. Как же не радоваться женскому сердцу? Любовь во многих случаях вспыхнула вновь, госпожа Белла. И в этом доме однажды предстал доктор в мундире офицера: уезжал на фронт в качестве врача. Он горд и жена горда, и они празднуют разлуку торжественной трапезой. Затем встают и в обнимку проходят все комнаты до кроватки маленького чуда, и затем исчезают в своей комнате. И я в коридоре, напротив двери, за которой они исчезли. В доме полное безмолвие, и я в страхе, брожу по комнатам слышу шорох древоточцев в столе покойного хозяина, задерживаюсь в детской комнате около малого чуда, и неожиданно меня охватывает жалость. Не знала я тогда, почему эта жалость возникла, и к кому. Госпожа Белла, доктор вернулся с фронта другим человеком. Он абсолютно изменился. Четыре года был на фронте в Польше. Иногда приезжал в отпуск, и я видела, как все в нем изменяется, и лицо, и походка. И только молодая жена ничего не видела и не чувствовала. До того, как однажды в последнюю его побывку, я нашла молодого доктора сидящим в кабинете отца, у его стола. Утро было приятным, и я случайно вытирала пыль в той комнате. Открыла окна, и мягкое летнее тепло влилось в комнату. Стою я и думаю: «Четвертое лето длится война, и хлеба нет у людей. А солнце восходит, и ветер дует, и бабочки развлекаются, рея вокруг лип на Аллее. Что общего у этих женщин с вдовами, потерявшими мужей, идущими по Аллее? Мир, госпожа Белла, ведет себя по своим неизменным законам в любое время, и хорошо, что это так, очень хорошо, что вот, сидит мой доктор около стола и наслаждается летним утром». Так я думала про себя и вышла вытряхнуть тряпку в окно. И вдруг – барабаны и трубы, и солдаты маршируют по Аллее, почетный караул кайзера. Белла, госпожа моя, что тут случилось с доктором в тот миг! Вскочил с места, словно эти звуки впивались в него остриями множества сабель. Бросился к окну и силой захлопнул его. И лицо его, госпожа Белла, лицо… как лицо покойного его отца, когда его охватывал гнев и рот произносил – «Гоише нахес». Доктор не повторил эти слова, только хмуро оглядывал комнату, стоя спиной к окну. Умолкли звуки парада, прошли солдаты, а гнев все еще кривит лицо доктора. Что ему виделось? Какого злого духа принес он с полей войны? У тысяч людей, госпожа Белла, отлетали души под его пытающимися их спасти руками, и последний вздох каждого тяжестью ложился на его сердце. Так вот стою я и думаю, и тут мальчик входит в комнату, светловолосый, веселый. Десять лет ему минуло, и мать послала его в германское молодежное движение скаутов, укрепить тело и душу. Значок движения – на его одежде. Отец говорит ему: «Откуда у тебя этот значок? Ты не принадлежишь этим скаутам. Ты еврей, мальчик». И маленький Ганс смотрит на отца и ничего не понимает. А я, госпожа Белла, как услышала эти слова доктора, подумала про себя: «Святая Мария, только бы его не хватил удар. Одолели его капризы покойного отца, который пошел ночью в бурю благословить свечи и умер».

Барбара замолкает и начинает снова перелистывать страницы словаря.

– И что произошло потом, Барбара?

– Терпение, госпожа Белла, терпение – очень хорошее качество. Если бы у молодой жены доктора было терпение, может быть, она бы сумела спастись от трагедии. Говорила я Гертель с утра до вечера: «Будь к нему терпелива, Гертель, зачем вам грызться из-за еврейской религии? Пусть каждый человек соблюдает святость по своему вкусу. Если он все же вернулся с войны, охваченный религиозными капризами, делай то, что он желает. Лучше, чтобы он занимался религией, чем женщинами. Ведь он достиг того возраста, когда ему еще что-то нужно кроме тебя, Гертель». Помогли ли мои слова? Сердитая, кипящая от злости, плачущая, крутилась молодая жена по дому: «Что это за сумасшествия, которые он требует от меня? Что это за новые обычаи, которым он заставляет меня подчиняться? Он что, стар, как его отец, который вдруг ударился в суеверия?» Белла, госпожа моя, если бы тогда доктор говорил с женой требовательно, как отец: «Веди себя так, а не иначе!» – Гертель бы, в конце концов, сдалась. Но доктор пытался ей объяснять и доказывать, а женщина не желает слушать объяснения. И насколько доктор во всем был непривередлив, в вопросах веры не отступал. И так осуществилось в этом доме пророчество покойного господина, Сквозняк ворвался, разбросав их в стороны. И как только встречались эти два духа, они вступали в спор, и судьба закручивала их в свою воронку. И мальчик, сердце мое было с ним! Два духа суетились вокруг него: то, что он запрещал, разрешала она. К заповедям, который выполнял этот, относилась с пренебрежением та. Так прошли над ребенком два года.

Минуло Гансу двенадцать лет, и доктор провозгласил: «Мальчик пойдет к еврейскому учителю, будет учить иврит и готовиться к совершеннолетию – бар-мицве». На этот раз это был язык приказа, но было уже слишком поздно, госпожа Белла, поезд ушел. Женщина привыкла исполнять то, что ее духу угодно, а желание мужа было отвергнуто с пренебрежением. Взбунтовалась Гертель, а с ней и сын: «Не будет никакой еврейской бар-мицвы, или как там ты ее называешь!» Начались в доме столкновения и ругань: «Будет!» – «Не будет!» Пока в один день не собрала жена свои вещи и оставила дом вместе с сыном. Конец не всему венец. Была весна, госпожа Белла, мир в расцвете, Аллея полна жизни, липы раскрывают почки. И какая атмосфера! Какой воздух! В одиночестве сидел доктор в своем кабинете напротив двух горящих свечей, госпожа Белла, из-за этих свечей в дом пришли все трагедии. В соседней комнате стояла жена, глядела на весеннюю ночь, и слезы текли у нее из глаз. Лишь тонкая дверь отделяла их. Нажать на ручку, и дверь откроется, и снова муж и жена будут вместе. Зашла я к ней в комнату, госпожа Белла, и сказала ей: «Дверь не преграда, Гертель, пойди к нему, к своему мужу. Если ты придешь, он забудет о свечах. Выйдите в парк, в весеннюю ночь, подышите воздухом влюбленных, ароматом ночного города, и вам обоим полегчает». Плохой дала я совет, госпожа Белла, очень плохой. Гертель смахнула слезы и пошла к двери. «Барбара, – крикнула она, – Барбара, я зайду к нему, и при свете свечей скажу, что он разрушил нашу жизнь, что своим религиозным фанатизмом изгнал покой и радость из этого дома. Не буду я больше жить в этом доме, ни я, ни мой сын!» Я слышала ее голос, а голос доктора не был слышен. «Я вернусь в город, где родилась, – говорит она, – с Гансом». Я за дверью хочу крикнуть: «Встань, доктор, обними ее. Прикажи ей замолчать и остаться!» – но, быть может, он уже хотел, чтобы она ушла? Может, иссякли его силы жить с ней, и лучше уже для него трагедия, чем жена? Когда она покинула его, вошла я к нему в комнату и нашла его растянувшимся на диване. Свечи горели, ночной ветер стучался в стекла окна. Тот самый ветер, который соблазнил его в прошлом выйти с Гертель к развалинам замка. Ветер весенний, только атмосфера плохая. Сердце мое изошло к нему жалостью. «Доктор, – сказала я, – дайте, я постелю вам, и вы отдохнете». Со дня, когда вспыхнула великая ссора по поводу бар-мицвы, доктор спал у себя в кабинете, а не у жены, как следовало бы. «Оставь, – ответил он мне, – достаточен свет от свечей, и я все равно не сомкну глаз, подожду, пока они сами погаснут». И лежал на диване всю ночь. Когда утром я вошла к нему в кабинет, увидела, что весь растопившийся воск, подобно белому снегу, застыл на серебре подсвечников. Доктор ушел в синагогу. Была суббота. В ту субботу и ушла из дому Гертель с сыном. Когда он вернулся, дом был пуст. Придвинула я ему еду. Слезы не переставали течь у меня из глаз. Доктор не издал ни звука. Вдруг я увидела седину, пробившуюся в его волосах. Горе всегда бело, жестко и бело, как земля зимой.

Барбара с силой захлопнула словарь. Седые пряди круглились на ее лбу, как хлопья снега на мерзлой зимней земле. Подняла голову, посмотрела в окно, на шеренги воробьев, растянувшиеся вдоль электрических проводов и наслаждающиеся солнечным сиянием.

– Несчастные существа, – сказала она неожиданно, – наслаждаются пока солнечными лучами, а завтра придет зима с холодной атмосферой. А они даже не ощущает, что зло жаждет вернуться.

Барбара сомкнула уста. Напрасно глядела на нее Белла в надежде, что та продолжит свой рассказ. Барбара молчала, и руки ее лежали на словаре, как тяжелые печати. Белла встала со своего места, кивнула старухе в знак прощания, но та не обратила на это внимания и не кивнула в ответ.

Белла, все еще под впечатлением рассказа старухи, открыла последнюю дверь в коридоре, в комнату для гостей, которая была последним прибежищем банкира Блума. В комнате было темно. Тяжелый запах, подобный запаху древностей в глуби земли, к которым прилипла душа их умерших владельцев, висел в воздухе. Она зашла внутрь, закатала занавеси, и дневной свет ворвался, заставив глаза зажмуриться, разлился по всем предметам, покрытым пылью. Со дня смерти банкира рука человека не приводила в порядок вещи, заброшенные во всех углах. Мраморная чернильница, в которой высохли чернила, стоит открытой на столе, около нее ручка с ржавым пером и книга в черном переплете с золотым обрезом, портрет покойного на стене: господин с серьезным выражением лица, черными волосами и широкой золотой цепочкой на животе, смотрел на нее тяжелым взглядом темных глаз. Так эти глаза, вероятно, смотрели на светловолосую женщину, повелевая ей тоном приказа: «Если у тебя родится сын, сделаешь ему обрезание, знаменующее союз Всевышнего с нашим праотцем Авраамом!»

– Что ты тут делаешь, Белла? – доктор Блум стоял в комнате.

– Искала вас долго. Не предполагала вас встретить здесь, в этих закрытых комнатах.

Тяжелый взгляд у доктора в этот момент, и на животе у него золотая отцовская цепочка.

– Вы очень похожи на вашего покойного отца.

– Похож, и все же другой.

– Точно такой же взгляд.

– Да, черные глаза – семейное наследство. И у деда моего были такие, черные и туманные. От него я слышал, что и у его отца были такие же глаза.

– Ого, – смеется Белла, – династия черноглазых.

– Династия, детка, – смеется доктор, – и я замыкаю ее. У сына моего светлые глаза.

Впервые доктор упоминает сына в ее присутствии. Она смутилась таким неожиданным откровением и отдернула испуганно руку от черной книги.

– Даже книга оказалась в твоих руках?

– Я нашла ее здесь, на столе.

– Здесь на столе? – рассмеялся доктор. – Ну да, мой отец относился к ней с большим уважением. В последние его годы книга эта не сходила с его стола. Часто, когда я заходил к нему, находил его сидящим у окна с этой книгой в руках, и до того он был привязан и верен цепочке родословной нашей семьи Блум, что очки его соскальзывали на самый кончик носа, и он даже этого не чувствовал.

Оба смотрят на портрет покойного с золотой цепочкой на животе, и обычно насмешливое выражение лица доктора несколько смягчается.

– Очень старым виделся мне отец, сидящий здесь с очками на кончике носа. Он был вне нашего мира. Я все еще слышу его голос: «А сейчас, Эдуард, мы добрались до старика, праотца нашего. Вот, праотец наш, старче, Ицик, и жена его Зисель».

– Кто был ваш предок?

– Торговец лошадьми был основатель нашего рода. Когда великий король Пруссии захватил у австрийцев Силезию, предок наш пошел с лошадьми и своими детьми за армией-победительницей в песчаные степи Пруссии и там осел в небольшом городке, окруженном сосновыми лесами. В этом городке наш праотец купил у принца, владетеля области, покровительственную грамоту и право на поселение, и оттуда расширил дело торговли лошадьми с юнкерами, живущими в замках, и крестьянами прусских сел. А между тем праматерь наша Зисель рожала детей. Двенадцать маленьких черноглазых Блумов увидели свет в его доме.