Алым, конечно, не понял, что за напоминание, но то, как дернулся Батый, подсказало, что оно не зря. Для усиления впечатления я вдруг метнулась ближе и вытянула руку с раскрытыми пальцами к его лицу. Вятич подыграл, он сделал вид, что пытается удержать меня сзади. Я «билась» у него в руках и кричала:

– Пустите меня, я ему глаза выцарапаю! – А потом добавила: – Алым, подскажи ему на ушко, что я могу и выцарапать.

«Утаскивая» меня в сторону, Вятич орал:

– Ну ты артистка!

Мало кто что понял, но Батый наконец испугался, он согласно закивал, мол, сделает все.

Но как я могла вот так просто отпустить своего заклятого врага даже в обмен на женщин?! Спасти полсотни одних и простить при этом гибель тысяч других? Конечно, лучше полсотни живых, но… но… но!!!

И вдруг мой взгляд упал на валявшуюся у самого костра чью-то пряжку. Что-то, какая-то неясная пока мысль заставила меня нагнуться и поднять. Повертела в руках, пряжка была от пояса, сломана, но ее края образовывали букву «Н».

– Вятич, давай ему на лбу тавро, как коню, выжжем?

– Ты же предлагаешь ему все сохранить в тайне?

Я на мгновение замерла, потом мотнула головой:

– Значит, на заднице!

– Чего?!

– На заднице, чтоб не забыл о нашей встрече. Он же свою задницу никому не демонстрирует. Вот и будет тайна. А мы при случае сможем напомнить. Это чтобы он не сказал своим, что пайцзу просто потерял или пока припрятал. С кем он там больше всего не дружил из царевичей? С Гуюком, кажется. Вот мы и пообещаем, что если обманет, то Гуюку про его задницу и расскажем.

– Ну, ты даешь!

– Вятич, этот гад обманет обязательно, его никакой пайцзой не испугаешь, просто так отпускать нельзя.

Раскаленная пряжка впечаталась в белое тело, вокруг разнесся запах горелого мяса, но хан только чуть вздрогнул, из его горла не вырвалось ни звука, хотя рот мы ему не затыкали.

– Надо же какой… – изумилась я.

– А ты думаешь, только мы можем быть мужественными?

– Ничего я не думаю!

Вятич быстро приложил к ожогу какую-то тряпицу.

– Чего это ты о его заде так заботишься?

– Настя, он тоже человек.

– Он не человек, а гад! И я его не убила только потому, что у них женщины. – Я вдруг погрозила Батыю поднятым указательным пальцем: – Но убью, пусть так и знает! Алым, переведи, что еще раз поймаю и убью!

– Настя, боюсь, что теперь он за тобой гоняться будет.

– А до сих пор он что делал?

– Нет, моя дорогая, теперь лично за тобой и с удесятеренной энергией. Берегись.

– Это пусть он меня боится и бережется! – Мой указательный палец нацелился в лицо хана.

Его глаза медленно раскрылись, и на меня дыхнуло такой ненавистью, что чуть не отшатнулась. Но тут же взыграло ретивое, я пользовалась тем, что он меня не понимает, и принялась говорить разные гадости:

– В этот раз тебя, паскуда, спасло только то, что наши женщины в плену, в следующий раз такого не будет. Я сумею тебя поймать и всего, с ног до головы, понимаешь, отсюда досюда, исклепаю клеймами, а потом обваляю в смоле и перьях и голым пущу к твоим же. Да еще и с бантиком на одном месте. Нет, я его вообще отрежу, а бантик прикреплю на том месте, где было.

– Все сказала?

– Вятич, а давай его правда кастрируем?

– Ну ты совсем сдурела. Оставь хана в покое, нам надо его поскорее вернуть, не то хватятся, он и так уже долго отсутствует.

– Алым, переводи. Мы отпускаем его, но чтобы не забыл условие: отпустит женщин и уйдет отсюда по-хорошему – мы не станем никому рассказывать о тавре, а если только хоть одна женщина пострадает, то Гуюк и остальные будут знать, что у хана на заднице тавро, как у лошади. И чье, тоже знать будут. Женщина клеймила хана Батыя!

Конечно, я ерничала, но если уж не убить, то хоть поиздеваться над ним я могла?

– И еще скажи, что если не уберется с Русской земли, я его снова поймаю и тогда уже унижу прилюдно.

Ответом был бешеный взгляд глаз Батыя.

– Ох, Настасья… Всю ненависть Батыя на себя собираешь. А он не так слаб…

– Плевать! – Мне было море по колено.

Сидеть больно, ходить тоже, на коня сесть вообще невозможно, лежать приходилось только на левом боку, чего Батый никогда не делал.