Ветер то выл, то шептал. Дом потрескивал, дождь царапался в окна. Я сидел рядом с умирающим, и ветер издевался надо мной. «Погиииииииб! — заунывно выводил он. Сгиииииинешь!»

Голова Эли взметнулась на подушке. Глаза открылись и с ужасом уставились во что-то отсутствующее — и опять закрылись, голова опустилась, его снова охватил жуткий сон.

Когда Мэри возвратилась в комнату с подносом, уставленным тарелками и чашками, уже стемнело. Она принесла лампу, и тени отпрянули при ее появлении, а потом поползли за ней. За тучами солнце наконец садилось.

— Слышишь? — спросила Мэри.

— Что?

— Прибой.

Я не слышал, но знал, что прибой нарастает, усиливается, становится все яростнее. И на мгновение мне показалось, что я слышу приглушенный гул, как будто целые эскадры военных кораблей обмениваются бортовыми залпами в Ла-Манше.

Мэри поставила поднос.

— Дядя Саймон сидит в кресле у огня. Я думаю, он собирается просидеть в кресле всю ночь.

— Как я выберусь?

— Придется подождать. — Она присела на край кровати и передала мне сосиску. — Но спит он крепко.

Когда солнце село, тьма быстро заполнила комнату, как вода заполняет пробитый трюм.

Но надо было еще подождать. Эли беспокойно шевелился в кровати. Один раз он закричал, как от кошмарного сна.

— Мэри, почему твой дядя не пускает Эли в дом?

— Это не дядя. Эли сам не хочет входить в дом.

— Почему?

— Я толком не понимаю. — Она протерла губкой его лоб и шею и занялась припаркой. — Эли никогда не был женат, и у него нет детей. Мне кажется, он хотел воспитывать меня после несчастья с «Розой Шарона». Но он беден как церковная крыса, а дядя Саймон так богат... Бедный Эли плакал целый день, когда дядя Саймон забрал меня. И я думаю, что Эли не простил ему этого.

— Но почему твой дядя его ударил? Мэри посмотрела на меня, потом на Эли.

— В дяде Саймоне ужасно много зла. Его гнев выплескивается на Эли чаще, чем на кого-нибудь другого. Но я думаю, что больше всего он зол на самого себя. Не знаю, почему я так думаю.

На этом она закончила рассказ о своих дядях. Лампа мигала в темноте, я думал о пустоши. Мне было страшно. Мэри предложила мне заснуть, но сон никак не приходил ко мне.

— Расскажи о Лондоне, — попросила она, но я не мог вспомнить ничего нового, о чем бы я еще не рассказывал. Так мы сидели рядом с Эли, которого то и дело трясло, пока Саймон Моган не заснул. Храп разнесся по дому.

Мэри встала. Пришло время отправляться.

Со стола она взяла свечу и коробку с кремнем и трутом.

— Тебе понадобится свет, чтобы работать.

Я принял у нее свечу и трут трясущимися руками.

— Запомни хорошенько, — сказала она.— Держись подальше от дорог. Береги себя, Джон.

Я взял ее за руки:

— Мы никогда больше не увидимся.

— Кто знает, ничего нельзя предсказать точно.

— Спасибо тебе, — сказал я. — За все. Она порывисто обняла меня.

— Наверное, Питер был бы похож на тебя. — Она отступила и вытерла глаза. — Довольно разговоров. Если дядя проснется — все пропало.

Мэри шла впереди, держа лампу низко. Она не зажигала огней в доме, и мы двигались в пятне света через столовую в гостиную.

Саймон Моган развалился в громадном кресле: ноги скрещены, голова склонилась на левое плечо, жирные щеки подрагивали от храпа. Мы прокрались мимо него, сопровождаемые скрипом половиц.

У двери Мэри сняла с крюка куртку и дала мне. Моган продолжал храпеть. Я положил

в карман свечу и коробку с трутом. Мэри отдала мне лампу и глазами указала мне, чтобы я берег пламя от ветра. Стекло лампы, казалось, содрогалось от храпа ее дяди.

— Осторожно! — в последний раз предупредила она и, отодвинув засов, распахнула дверь.

Внутрь ворвался холодный воздух с дождем. Моган шевельнулся в своем кресле. Храп замолк, но сразу же возобновился.

— Удачи! — сказала Мэри и выпроводила меня.

Я накинул куртку на плечи и нырнул во тьму. Еще не добравшись до конюшни, я уже промок насквозь. В конюшне я нашел полку с инструментами. Напильник был хороший, новый и острый. Я взял также зубило, увесистый молоток и засунул все это в кожаный мешочек.

Пони испугались света, а черный конь Могана заржал и затопал. Он, очевидно, привык к свету лампы. Он рвался к ночным приключениям, к которым приучил его хозяин. Но я взял пони Мэри, задул лампу и направился к деревне.

Миновав живую изгородь, я пустился по пустоши. Ветер свирепствовал на открытой местности, швыряя дождь в лицо колючими горстями. Наклонив голову, я гнал пони вперед.

Дом исчез позади, под ногами проносилась темная, едва различимая почва. Я скакал, прижав щеку к шее пони.