танцы юношей и девушек зажиточного сословия. Нет нигде упоминания о командующих

обеими армиями, о владельцах стад и виноградников. Жатва начинается с описания

жнецов и кончается их приготовлением к ужину. Сам же басилевс молчалив, недвижим и

не больше, как фигура песенной традиции.

Весь щит исполнен не только поэтической симметрии, но и эмоциональной

симметрии. Гомер предпочитает идти от жизни, приукрашаемой искусством, к простой

человеческой жизни. Здесь мир и война в городах, стада скота и пастухи, и пахари, и

жатва, и сбор винограда, и танцы. Всюду царит дружный труд и веселье, где нет и следа

тяжелой жизни. В других сценах картины природы, полные любви и мира, исполненные

гармонии, которую, может быть, нарушает только танец. Но у Гомера нет симметрии

формальной, и от него нельзя требовать механической гармонии. Танец дополняет

органическое единство всех сцен щита, которые рисуют свет и тень жизни, но с полной

победой света и радости. Мотив в начале щита – веселый и приятный, и в танце Гомер

вновь к нему возвращается. В основе его молодость и ее радости. Это симфония

жизненного восторга, начатая в мирном городе и законченная в танце. Даже критские

элементы в танце только подчеркивают его жизнерадостность, столь любимую и

культивируемую критянами.

Щит – это эпическая гипорхема, 3) вклинивающаяся в действие между двумя

напряженными моментами поэмы. Когда Ахилл узнает о смерти Патрокла, то Антилох

боится, как бы он не покончил с собой (XVIII.32-34). Но когда Фетида приносит оружие

сыну, он наполняется бешенством и глаза его загораются страшным огнем. Ахилл

забывает на мгновение смерть друга (XIX.23), как он забыл ее на мгновение, убив Гектора

(XXII.378-384). Все описание щита Ахилла – это вмешательство поэта, лирически

противопоставляющего восторженную радость живого человека тому горю, от которого

Ахилл молит о смерти и ненависти, желая для себя смерти после убийства Гектора.

Описание щита – это лучший пример из Гомера на введение в объективное повествование

чуждого материала, обогатившего этот рассказ эмоциональным эффектом (Бассетт, стр.

93-99).

3. Обстоятельная деловитость эпоса. Эпический художник не просто объективен. В

том объективном мире, который он изображает, он мог бы вести себя вполне свободно и

капризно, [126] немотивированно переходя с одного предмета на другой. Нет, эпический

художник – совсем другое. Он очень деловито подходит к изображаемой им

действительности.

Например, для изображаемого в «Илиаде» гнева Ахилла, да и для изображения всей

Троянской войны, можно было и не перечислять всех тех кораблей, которые были посланы

греческими городами под Трою. Но вот во II песне «Илиады» имеется т. н. «Каталог

кораблей», т. е. перечисление кораблей, и оно занимает целых 300 стихотворных строк.

Перед последним, сражением Гефест изготавливает для Ахилла его новое оружие.

Изображение одного щита Ахилла занимает в XVIII песни «Илиады» 132 стиха.

Эта деловитость и обстоятельность, конечно, была возможна только благодаря

любовному вниканию во всякие мельчайшие подробности. И это, конечно, одна из самых

существенных сторон эпического стиля, потому что отсутствие интереса ко внутренним

переживаниям личности с необходимостью приводило к бесконечно внимательной и

бесконечно обстоятельной фиксации всего внешнего, все равно, существенно оно было

или несущественно.

4. Живописность и пластика эпоса. Это бесконечное любовное рассматривание

внешних вещей приводило также и к тому, что в этих вещах всегда фиксировалось все

яркое для ощущения и все острое и выразительное для обыкновенного чувственного

восприятия.

а) Свет и солнце. Гомеровский мир полон света, и события в нем разыгрываются

большею частью при ярком солнечном освещении. Солнце и его лучи – это истинная

радость для гомеровского грека. Когда Зевс стал помогать троянцам и напустил мрак на

поле сражения, то Аякс молится Зевсу, чтобы тот разогнал мрак, и если уж им предстоит