Она вышла, волоча за собой шлейф своего утреннего платья и не оглядываясь.

Рагос посидел неподвижно, затем вынул новую папироску, вложил ее в мундштук и принялся курить.

Верона у себя в комнате направилась прямо к зеркалу; всякое зеркало, даже самое маленькое и плохо подвешенное, неудержимо притягивало ее; она тотчас обратила внимание, что раскраснелась, и машинально взялась за пуховку; медленно пудрясь, она улыбалась.

Карди перехватил эту улыбку, входя. Он вернулся усталый, измученный. Улыбнулся ей в ответ и подошел совсем близко.

— Алло, Семирамида, какая тайна скрывается в изгибе твоих губ?

Она отстранила его прохладной рукой, уклоняясь от поцелуя, и он отодвинулся.

— Где ты был, милый?

— Телеграфировал в Вену насчет Тото. — Он отвернулся. — Я очень встревожен. Ее письмо колесило несколько недель, пока не захватило нас здесь.

Верона слегка пожала плечами.

— Что из того, старичок? Раз Тото у Скуик, она в безопасности. Да, кроме того, надеюсь, у Тото достаточно здравого смысла, чтобы сообразить, куда ей обратиться, если бы ей пришлось круто. В Канахан, например. И у старухи, наверное, есть сбережения — у них всегда бывают сбережения. Пожалуйста, не ной из-за пустяков, Карди! И без того достаточно жарко.

— Не хочешь ли отправиться домой? — предложил Карди.

Верона усмехнулась:

— С тем чтобы очутиться в Вене? Поезжай, милый, раз ты так напуган. Мне будет здесь прекрасно и одной. Есть кому позаботиться обо мне.

— Не сомневаюсь, — вспыхнул Карди, — этот малый… из Южной Америки. Не понимаю, чего ради ты таскаешь за собой этого недоросля?

— О, не поднимай тревоги, — устало уронила Верона. — Рагос всего лишь bon enfant — тип неопасный.

— Рагос буквально без ума от тебя, — мрачно возразил Карди, — я нахожу, что самые его взгляды оскорбляют тебя, я так ему это и сказал бы, если бы мы не собирались уезжать отсюда через день-два.

— Я уезжать и не думаю, — спокойно проговорила Верона, — это лучший отель из тех, где мы останавливались. Риверс здесь, наконец, отделалась от тошноты. Небо, почему — это горничных всегда тошнит, стоит им уехать из Англии? Мне самой здесь чрезвычайно удобно. Кстати сказать, я приказала оставить для нас помещение, которое занимают Девантсы, — они вечером уезжают. Я говорила с управляющим.

Карди стоял, облокотившись о балконную дверь. Он выпрямился.

— Разве тебе не нравятся наши комнаты? — Верона с равнодушным видом оглянулась кругом.

— Довольно сносно. Но у Девантсов — помещение огромное.

— Зато и цена, надо думать, огромная, — сухо заметил Карди.

В данный момент Верону раздражал сам факт существования Карди: она не выносила людей подавленных, дурно настроенных, а Карди был угнетен с той минуты, как получил письмо Тото. Верона редко грешила вульгарностью, но на сей раз позволила себе сказать ровным тоном:

— К счастью, мои средства позволяют мне устраиваться как можно комфортабельнее.

Карди промолчал. Как все чувствительные люда, он был горд, и тем труднее было снести это хладнокровно брошенное Вероной оскорбление, что он сам сложил свою гордость к ее ногам.

Спустя некоторое время он сказал очень тихо:

— В данный момент я лишен возможности взять более дорогое помещение, поэтому прошу тебя временно отказаться от этой мысли.

— О, Карди, не будь же скучным! — резко бросила Верона. — Не придирайся из-за ерунды. Ты ведь прекрасно знал и знаешь, что у меня есть собственные средства, — что ты можешь возразить, раз я хочу пользоваться ими?

— Я и не возражаю, — сказал Карди хрипло. — Я не хочу лишь, чтобы ты захватывала мои владения. Можешь тратить свои средства, сделай одолжение, на себя лично. Но расходы на жизнь я предпочитаю, если позволишь, покрыть сам. Я не замедлил бы, конечно, взять комнаты, которые тебе нравятся, но я только что перевел Тото большую часть своей наличности и несколько стеснен теперь. Вот и все.

— О, все равно, — уступила несколько недружелюбно Верона и взялась за роман.

Карди ходил по комнате с самым несчастным видом, останавливался то в одном, то в другом углу, брал что-нибудь на туалете, ставил опять на место. Верона подняла глаза от книги. Ее раздражение вылилось в форму учтивых, но утонченно задевающих замечаний.

— Этот белый костюм сидит неважно.

— Морщит, должно быть, после чистки.

— И подстричься не мешало бы.

— Да, кажется.

— Ну, так ступай подстригись.

Он не спеша пошел к дверям, закуривая на ходу папиросу.