Но теперь довольно! Настал день, о котором я говорил вам. Дайте волю вашей ярости, люди, вспомните, что вы пережили, вспомните крики ваших насилуемых жен, муки ваших детей, истребляемых на улицах и в собственных домах, зарезанных в колыбелях… Отомстите за вашу поруганную честь!

Мы не остановимся до тех пор, пока тело последнего из наших врагов не сбросят в море, до тех пор, пока не уничтожим проклятое племя, разрушившее наши города.

Я буду рядом, пройду вместе с вами весь этот путь, питаясь той же пищей, что и вы, терпя те же лишения, что и вы, и клянусь вам богами подземного царства и своими самыми священными воспоминаниями: я не успокоюсь, пока не доведу до конца это дело, пусть даже мне придется поплатиться жизнью!

Рев раздался в ответ на слова Дионисия, грохот копий, соударяемых с бронзовыми щитами, ритмично, с какой-то одержимостью.

Но он жестом показал, что ему еще есть что сказать, и шум постепенно смолк.

— На службе у варваров, — продолжил он, — состоит горстка предателей-греков, наемников, согласившихся сражаться против своих единокровных братьев в обмен на деньги. Я говорю им: покиньте ваших хозяев, присоединяйтесь к нам, свободным людям, и смойте свой позор. Если вы не сделаете этого немедленно, вас постигнет ужасная кара — гораздо более страшная, чем та, что ожидает варваров! Бойтесь, мы уже идем!

При этих словах — очевидно, они являлись условным знаком — пронзительно зазвучали трубы, и барабанная дробь дала сигнал к выступлению.

Огромная армия прошествовала среди толпы горожан и других сицилийцев, собравшихся со всего Средиземноморья, чтобы стать свидетелями этого грандиозного зрелища. Дионисий лично, верхом на черном коне — точно таком же, на каком восседал в первом своем бою с карфагенянами, — возглавил ее, в сверкающих доспехах, а по бокам от него скакали великан Аксал и свекор тирана, Гиппарин, на гнедом жеребце с блестящей гривой.

За ними следовала тридцатитысячная конница, колонной по пятеро в ряд, потом — тяжелая пехота, разделенная на отряды по городам, каждый со своим собственным знаменем и гербом; их сопровождали оглушительные овации, радостные возгласы, пение.

А на заднем плане, по пенным волнам, двигался флот, возглавляемый гигантскими пентерами, разрезающими воду огромными носами с тремя таранами, острыми, словно наконечники стрел.

Гимилькон вскоре осознал, что на этот раз ему предстоит схватка до последней капли крови, и первым делом он попытался вынудить флот Лептина вернуться на защиту Сиракуз. Он отправил десяток легких кораблей ночью атаковать порт Лаккий и гавань. Они появились неожиданно, подожгли верфи и строящиеся суда и попытались осадить крепость в Ортигии, но пелопоннесские наемники, оставшиеся на охране укреплений, дали им отпор с великой храбростью и решимостью и вынудили их отступить. Сиракузцы тут же отправили быстроходный корабль, чтобы сообщить Лептину, что нападение отбито и никакой помощи им не требуется.

Дионисий тем временем добрался до того места, откуда намеревался атаковать Мотию, остров с карфагенской крепостью в лагуне Лилибея, соединенный с основной частью суши дамбой.

Между лагуной и открытым морем находился еще один остров, вытянутый и низкий, забавной формы, откуда происходило его название — Эгифаллос, «Козья йога»; два узких морских рукава отделяли его от Сицилии. Дамбу строили с юга на север, чтобы не препятствовать судоходству, и жители Мотии, едва узнав о прибытии вражеского войска, начали разбирать ее, чтобы лишить противника легкого доступа к стенам.

В залив было относительно легко попасть с юга, где глубина являлась достаточной для больших военных судов, но с севера осада представлялась, в сущности, невозможной. Лишь местные финикийские и карфагенские моряки досконально знали все отмели тамошнего мелководья. Лептин остановился в Дрепанах — в порту Эрике, в городе элимов, привыкших принимать у себя всех тех, кто был не в состоянии дать отпор, — после чего разделил флот на две части: транспортные корабли встали на якорь на юге, со стороны мыса Лилибей, военный же флот вошел в залив и стал вблизи северного мыса, неподалеку от основания дамбы, соединявшей Мотию с Сицилией, уже отчасти разобранной жителями.

Дионисий велел своим морякам заняться восстановлением дамбы и сборкой военных машин, а сам, во главе сухопутных войск, напал на территорию Панорма и Солунта, опустошая деревни и грабя поместья. Он также попытался осадить элимские города Сегесту и Энтеллу, находившиеся в союзе с карфагенянами, но успеха не имел. Тогда он решил вернуться к Мотии и взять на себя командование операцией.

Тем временем Гимилькон, стоявший в открытом море со своим флотом, постоянно получал сведения о развитии событий от мотийских моряков. Ему сообщили, что воины Лептина покинули корабли, чтобы работать над восстановлением дамбы, и он тут же бросил свой флот в атаку.

По пути ему попались грузовые корабли, стоявшие у Лилибея, и он потопил множество их, но тем самым ослабил эффект неожиданности. Когда Лептину и Дионисию доложили о приближении вражеского флота, те велели трубить тревогу, а морякам — срочно занимать свои места. Суда поспешно спустили на воду, и командам удалось вернуться на борт прежде, чем Гимилькон обрушился на них.

Лептин выслал вперед два легких корабля, чтобы выяснить обстановку. Новости, принесенные ими, никого не обрадовали.