— Кроме того, — добавил Калликрат, — может статься, что наши опасения напрасны. Возможно, он не знает, что мы тоже поучаствовали в этом дельце, и думает, что уже свел счеты со всеми своими обидчиками.

Они быстро уставали от этих разговоров, и один за другим умолкали, желая лишь тишины; воспоминания об изнасиловании перемешивались с другими образами — раздутых, словно жабы, зеленых, полуразложившихся тел их друзей в неподвижной воде Большой гавани.

Один раз кто-то даже высказал идею откупиться от Дионисия, но она не завоевала своих сторонников.

— Не думаю, что в городе найдется достаточно денег, чтобы этот безумец успокоился, — резко заметил Схедий, лучше других знавший Дионисия. — Он примет лишь одну монету: наши яйца, быть может, поданные на красивом блюде подобно сваренным вкрутую куриным. Кто-нибудь согласен на такую жертву?

Все рассмеялись натужно и мрачно, и обсуждение возможности коммерческого решения проблемы на том и завершилось.

Они продолжали действовать, как условились: каждую ночь по очереди один из них взбирался на крышу и нес там дозор, притаившись в темноте, в то время как остальные спали; затем его сменял следующий. Долгое время ничего не происходило, и они уже начинали думать, будто этот кошмар действительно закончился и опасность осталась позади.

Однако однажды ночью Горгий, дежуривший на крыше, был сражен стрелой в грудь — кто-то с большой точностью попал в него из соседнего дома, он умер сразу же. Незадолго до заступления на вахту второй смены дозора их убежище вдруг со всех сторон охватило пламя. Его языки, раздуваемые ветром, взметнулись высоко в небо. Остальные пятеро сгорели заживо. Пожар, прежде чем он мог бы перекинуться на другие дома, удалось потушить усилием сотен жителей, энергично принявшихся заливать огонь водой из ведер и засыпать песком; они потратили на это всю ночь и весь следующий день.

Таким образом осталось лишь двое заказчиков; теперь им уже не приходилось сомневаться в причинах гибели всех прочих, тем более что, как выяснилось, ночью накануне пожара с портовых складов, расположенных неподалеку от верфей, исчезли три амфоры со смолой, а в тот момент, когда занялось пламя, вокруг, как утверждали многие, ощущался сильный запах серы. Так что заказчики не строили особых иллюзий касательно участи, ожидающей их в случае, если они немедленно не примут надлежащих мер. Это были влиятельные сторонники демократии, по имени Эврибиад и Панкрат. Они тотчас же обратились за покровительством к Дафнею, возглавлявшему демократов и определявшему политику, проводимую Народным собранием.

— Если вы хотите, чтобы я вам помог, — ответил им Дафней, — вы должны рассказать мне, чего боитесь и почему. Однако желаю знать все, до малейших подробностей, иначе я и пальцем не шевельну. Об этих смертях ходят странные слухи — я не хочу верить им, потому что, если бы они оказались правдой, мне лично пришлось бы вмешаться и наказать виновных. Не знаю, поняли ли вы меня.

Они отлично поняли, и им стало ясно, что придется им самим заботиться о спасении своей шкуры. Тогда они решили покинуть город и переехать в Катанию, надеясь, что рано или поздно волнение стихнет и им удастся договориться о компенсации или об отступных.

Дабы не попадаться на глаза мстителю и не терять время в долгих приготовлениях, они отправились в путь на заре следующего дня, взяв с собой лишь пару рабов и повозку с багажом, присоединившись по дороге к группе торговцев. Те вели скот — стадо овец — и человек двадцать рабов для продажи на рынке и были рады помочь своим новым спутникам, тем более что, как им казалось, чем больше людей, тем меньше риск нападения грабителей и уличных разбойников.

Три дня все шло хорошо, так что оба беглеца немного успокоились и отчасти воспрянули духом. Они даже сдружились с торговцами. Судя по выговору, то были люди с восточной части острова — симпатичные, веселые, они охотно делились своим провиантом и с радостью угощались вином, предлагаемым двумя услужливыми попутчиками на привале после заката.

На четвертый день путники остановились в небольшом городке, где проходила ярмарка, и продали часть овец. При этом несколько батраков-поденщиков, желавших попасть на жатву, разворачивающуюся в окрестностях Катании, попросили позволения присоединиться к торговцам; их приняли, и все вместе продолжили путь.

Однако на первом же вечернем привале «жнецы» скинули свои плащи, швырнули в сторону серпы и обнажили оказавшиеся при них мечи. Они окружили караван, велели торговцам убираться, а двум сиракузцам — бросить оружие и сложить руки за спиной, чтобы их проще было связать.

Эврибиад и Панкрат, полагая, что это разбойники, попытались вступить в переговоры.

— Мы готовы заплатить, — произнес Эврибиад. — У нас есть деньги с собой, из Катании или из Сиракуз нам могут прислать еще без особых промедлений.

— Нам не нужны твои деньги, — ответил один из «жнецов», юноша чуть старше двадцати лет, с густыми вьющимися волосами, похожими на овечье руно, и черными словно воронье крыло.

Эти слова перепугали их до смерти. Они хорошо знали, сколь опасен человек, не интересующийся деньгами.