Среди полководцев поднялся продолжительный гул, а командующие сиракузской конницы, все аристократы, стали переглядываться между собой.

— Я не обвиняю никого из присутствующих, — продолжил Дионисий, — однако как вы объясните случившееся сегодня утром? Откуда взялась толпа именно на той единственной улице, по которой нам предстояло выдвигаться, чтобы вовремя оказаться у Западных ворот? Мой брат Лептин по крайней мере пять раз проследовал по ней с вооруженным отрядом, чтобы высчитать, сколько времени нам потребуется на путь до условленного места. Так вот, полководцы, сегодня утром эта операция прошла в пять раз медленнее, насколько я могу судить, следя за изменением длины тени своего копья!

— Верно! — подтвердил Лептин. — А ведь я заблаговременно отдал приказ очистить дорогу!

— Что делали все эти охваченные паникой люди в тот момент, в том месте? Так кто им сказал, что они должны покидать город через камаринские ворота?

Гул негодования смолк.

— Есть еще кое-что, — продолжал Дионисий. — Кто отдал приказ напасть на лагерь? Уж конечно, не я, ведь, когда я прибыл на место, наши италийские союзники уже отступали.

Клеоним непроизвольно обернулся на полководца, сообщившего ему, будто со стороны Западных ворот был подан сигнал, но тот отвел взгляд. Клеоним вспомнил, что незадолго до того этот человек обменялся несколькими словами с одним из командующих сиракузской конницы, и теперь это показалось ему странным.

— Приказ отдал я! — сказал он. — Один из моих людей прокричал, что заметил сигнал, а вскоре после этого из ворот вышел вооруженный отряд. Это оказалась пехота Гелы, но как мне было разглядеть, кто это был, с такого расстояния?

— Я не обвиняю тебя, Клеоним, — ответил Дионисий, — но, если сможешь, выясни, что за человек оповестил тебя насчет сигнала: возможно, на этом пути тебя ждут сюрпризы.

— Бесполезно упрекать друг друга в произошедшем. Увы, нас разбили и… — начал один из командующих сиракузской конницы, некий Гелор, член одного из самых древних родов города, прямой потомок самого основателя — если верить ему на слово.

— Неправда! — воскликнул Дионисий. — Мы знаем, что понесли потери, но сами нанесли врагу значительно более серьезный урон. В сущности, если с другой стороны посмотреть на случившееся, то победили мы. Я не хочу спорить и готов завтра же снова дать команду к наступлению. Да, воины, мы ударим по ним, всего двумя подразделениями армии: одно высадится с моря, второе, более многочисленное, — с суши. Мы атакуем этих гадов и поглядим, кто кого!

Эта тирада не имела успеха. Никто не отреагировал на столь несвоевременный призыв к новой битве.

— Место неподходящее, — заметил Клеоним. — Сегодня мы в этом убедились. Кроме того, мы, италийцы, на своем совете пришли к заключению, что кампания началась слишком поздно. Если погода ухудшится, весьма вероятно, что мы не сможем пересечь пролив. И тогда наши города останутся незащищенными. Нам приходится остерегаться собственных варваров, вам это хорошо известно.

— Я придерживаюсь того же мнения, — согласился с ним Гелор. — Многие наши лошади охромели среди этих оливковых пней, и нам пришлось их добить. Для конницы территория не годится.

Дионисий внезапно почувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Он повернулся к своему приемному отцу, Гелориду:

— А ты? Ты тоже так думаешь?

— Здесь дело не в храбрости, мой мальчик. Мы должны принять в расчет все особенности местности, все риски и условия, в каких мы оказались. Предположим, что эти ублюдки, — он указал при этом в сторону моря, — решат засесть в своем лагере и не принимать сражения. Кто их заставит? А у нас тут пятьдесят тысяч человек и еще население города — всех их надо кормить, а если погода переменится, нас ожидает катастрофа.

— Да уж, это точно, — подтвердил Харилай.

— Если ты решишь начать атаку, я с тобой, — возразил Лептин.

— Я тоже, клянусь Зевсом! — воскликнул Дориск.

— И мы, — поддержали, его Битон и Иолай, командовавшие отрядами сиракузской пехоты.

Но Дионисий уже понимал, что моральный дух людей сломлен, воинский пыл сошел на нет. Истинная проблема состояла в том, что в него перестали верить. Его больше не воспринимали как главнокомандующего.

Они сражались — а он нет, они атаковали врага — а он нет, они рисковали жизнью с мечом в руках — а он нет. И когда им потребовалось руководство и поддержка, его не оказалось рядом. Он почувствовал себя одиноким, и тревога охватила его.

Лептин, вероятно, понял, в каком состоянии находится брат, так как трудно было не заметить пот, неожиданно выступивший у того на лбу и над верхней губой. Он подошел к Дионисию и прошептал ему на арго их родного квартала:

— Осторожно, не подавай виду, что произошедшее ввергло тебя в смятение, — или тебя разорвут на части.