Подвергшиеся изгнанию сиракузские военачальники отправились в Генну и обосновались там в ожидании лучших времен. Теперь они, несомненно, поняли, что испытывали сотни, если не тысячи их сограждан, лишенных родины лишь потому, что их политическая группировка потерпела поражение. Дафней занялся было подготовкой своего возвращения, но однажды, в конце зимы, его нашли мертвым в собственном доме. Поговаривали, что кто-то из членов Братства казнил его по приказу Дионисия.

Последний тем временем упрочивал свою власть в городе, дабы, согласно своим представлениям, продолжать военные действия. Всякого рода ограничения и рамки мешали ему.

— Ну, каково при демократии-то? — заметил ему как-то Филист во время очередной встречи.

— Я хочу победить, а для победы мне нужна вся полнота власти.

— Она была у Диокла в Гимере и у Дафнея в Акраганте, но оба они проиграли.

— Они проиграли из-за своей неспособности. Обладай они большей властью — все окончилось бы еще хуже. Со мной такого не случится. Клянусь тебе, я знаю, что делать, я все четко себе представляю. Помнишь ту ночь в Геле?

— Да, была жуткая гроза.

— После того как ты уехал, я попытался прилечь, так как смертельно устал, но поскольку заснуть не смог, отправился бродить по городу, вокруг стены, по маршруту дозорных, со стороны моря и со стороны суши. Потом я много раз туда возвращался, тайно. Гимилькон скоро нападет на Гелу — весной, как только потеплеет, — и я разделаюсь с ним.

— Будь осторожен.

— Я знаю, что говорю. Как только восстановится сообщение по морю, ты направишься к нашим союзникам и Локры, в Сибарис, в Кротон и Регий и убедишь их в том, что они должны отправить на войну с карфагенянами все имеющиеся у них войска. Донеси до их сознания то, что если они позволят нам пасть, то их постигнет та же участь. Если потребуется, состряпай поддельный документ на пуническом языке, содержащий план захвата греческих колоний в Италии, скажи, что наш шпион похитил его у неприятеля… в общем, ты и так с такими вещами отлично управляешься. Знаешь, что я имею в виду…

— Знаю.

— Сделаешь?

Филист улыбнулся:

— Я тебя когда-нибудь разочаровывал?

— Отлично. А теперь я должен избавиться от остальных военачальников, по крайней мере от тех, кто мешает мне.

— Ты не можешь так поступить.

— Не вижу почему.

— Ты ведь знаешь, что это значит, да?

— Все не так, как ты думаешь. На данный момент я хочу лишь подорвать доверие к ним. Мы распустим слух, что они сговорились с карфагенянами и принимают деньги от Гимилькона.

— На меня не рассчитывай. Эти бедняги ни в чем таком не виноваты, и тебе это известно. Не следует применять недостойные средства.

— Это необходимо для спасения города.

— А спасение города и твоя власть — одно и то же?

— Мое руководство — гарантия этого. Я лишь должен повести народ на битву, потому что я один способен спасти город от гибели, храмы от осквернения, народ от рабства.

Филист долго молчал, не зная, что ответить. Он бродил по комнате взад-вперед, уставившись в пол и чувствуя на себе пристальный взгляд Дионисия.

— Знаешь, — произнес он в какой-то момент, внезапно останавливаясь посреди комнаты, — тебе следовало родиться в эпоху героев Гомера. Это было твое время. Тебе бы появиться на свет царем, кем-то вроде Ахилла, Диомеда, Агамемнона… Но тот век остался в прошлом… навсегда, и он уже не вернется. Мы живем в больших городах, где все социальные слои хотят быть представленными в управлении, где правителей выбирают и смещают в зависимости от их заслуг и провинностей.

— И их интриг! — добавил Дионисий.

— Интриг? А ты что предлагаешь? Чем ты лучше?

Дионисий молча подошел к нему, глаза его горели, и

Филисту показалось даже, что товарищ собирается ударить его. Но тот опустил голову и тихо проговорил:

— Мне нужны твои советы, твоя дружба. Не покидай меня. Я не могу объяснить, чем я лучше, могу только спросить: веришь ли ты в меня или нет, друг ты мне или нет, со мной ты или против меня, Филист?

— У тебя есть Лептин. Он твой брат.

— Лептин — храбрый юноша, он предан мне, но мне нужен твой ум, твой опыт, но главное, как я уже сказал, — твоя дружба… Что ты ответишь мне?

— Ты просишь от меня слепого повиновения твоим решениям, верности твоему видению мира.

— Да, именно этого. Во имя всего, что нас связывает, всего, что мы пережили вместе.

Филист вздохнул.

— Ты ведь знаешь, для тебя я готов на что угодно. Но существуют моральные убеждения, от которых трудно отказаться… Более чем трудно, мучительно.

— Знаю. И хоть тебе это может показаться странным, я тебя понимаю. В любом случае проблема животрепещущая, но простая. Тебе достаточно лишь заглянуть в свою душу и выяснить, твоя любовь ко мне сильнее твоих принципов или нет? Только и всего. Однако мне нужен ответ. Сейчас.