– На чем же мы прошлый раз с вами остановились? – по-учительски спросил он, закончив обрезать луковые стебли и приступая к вылущиванию бобов.

 – На том, что в Израиле идиш не в большом почете. А разве в Биробиджане на нем говорили все?

 – Не все. Но евреи – все. Я жил в бывшей казачьей станице Бабст, работал в совхозе агрономом, у меня был свой дом, приусадебный участок, сад... Но я не об этом. Там, в глуши, даже домашние животные понимали на идише. Моя корова Манька, она же Мария Ефимовна, все понимала. Бывало, встанешь утречком, зайдешь в хлев, скажешь ей «Гут моргн, тайере Мария Ефимовна»[6] – и она в ответ благодарно промычит «Му-му». А ведь это на коровьем идише ни что иное, как «Доброе утро, Исаак Самойлович», и, растроганная, уткнется белой мордой в твою грудь. Но то, что идиш тут, в стране евреев в загоне, это, я скажу вам, еще полбеды. С такой бедой, как говорила моя мама, еще можно переспать. Беда совсем не в том.

 – А в чем?

 – А в том, что у старого еврея нет своей крыши над головой, – сказал Игорь-Исаак, и в его глазах вдруг прибавилось осенней мглы и печали. – За восемь лет я сменил в Израиле четыре города и семь квартир. Семь хозяев!.. Один из Венгрии, другой – из Марокко, третий – из Ирака, четвертый – из Литвы, пятый – из Германии, шестой – из Румынии и седьмой – из Йемена. Полный, так сказать, интернационал.

– Какой же, простите, интернационал, они же все до единого евреи, – возразил я.

 – Евреи? – передразнил меня Игорь-Исаак. – У них у всех одна национальность – шкуродер. Выложи каждому за месяц две тысячи пятьсот шкаликов и живи себе не горюй в двух тесных небеленых клетушках. Когда однажды я все же попытался с моим румыном поторговаться, чтобы по-братски снизил квартплату на сотню-другую, он с усмешкой сказал: «В Израиле только за небо не надо платить ни одной агоры, оно наше общее и принадлежит всем евреям мира, а все остальное – чья-то частная собственность – Моисея или Якова, Шейне-Брохе или Сарры, Ишая или Овадии». Как вам нравится такое заявление?

 – Что тут скажешь, этот румын – наглый товарищ.

 – Как вы уже, наверно, успели заметить, я за словом в карман не лезу. Оно всегда у меня наготове, – похвастался Игорь-Исаак. – Когда мой румын заломил за аренду совсем сумасшедшую цену, я не сдержался и в ответ ему по-моряцки рубанул, что небо, конечно, просторней, чем его облезлая квартирка, но я туда, поближе к Господу Богу пока переселяться не собираюсь. Правда, и он, прохиндей, в долгу не остался: воля твоя, сказал, каждый выбирает себе место под солнцем не по вкусу, а по карману. И помни, Ицхак якари, то бишь, дорогуша: в Израиле по-братски только хоронят, – Игорь-Исаак задумался, почесал затылок, заросший седым репьем, и выдохнул: – А ведь как подумаешь, он, сукин сын, прав, ничего не поделаешь – если у тебя в карманах ближневосточные ветры гуляют, ты ни на чью поддержку и защиту не рассчитывай.

 Я слушал его с искренним сочувствием и сетовал на свое бессилие помочь ему в жилищных делах. Мне вдруг захотелось хотя бы попытаться перевести стрелку в разговоре с того, что его возмущало и угнетало, на то, что могло, пусть и не надолго, пробудить в нем другие, более радужные воспоминания.

 – А эта ваша тельняшка – откуда она, из Биробиджана? – как бы невзначай спросил я его.

 – Оттуда, оттуда, – обрадовался он. – Я ношу ее, как талисман. Один только раз в шкафу оставил – когда Леночка замуж выходила. Гита уговорила меня надеть купленную в Хабаровске белую сорочку с галстуком. Галстуки я в жизни не носил. На селе, сами знаете, некому в галстуках показываться. Если бы знал, что моя дочка через год со своим Павликом разведется, обязательно надел бы тельняшку. Как знать, тогда, может статься, и не дошло бы до развода.

– Вы, что, в молодости моряком были?

 Игорь-Исаак рассмеялся и плутовато глянул на меня.

 – Всю войну, представьте себе, на подводной лодке номер 17-17 за япошками охотился. Две медали за храбрость, которую не очень проявлял, имею и один орден – Красного Знамени. Ветеран Великой Отечественной... Капитан первого ранга Кузнецов, бывало, подшучивал надо мной: «Ты, Исаак, у нас редчайший экземпляр – ты единственный и, может быть, последний еврей на всем Тихоокеанском флоте, тебя надо беречь». – Игорь-Исаак встал, отнес корзину с вылущенными бобами в лавку, сдал ее Йоси и через минуту вернулся, опустился на свой низенький стульчик, достал из кармана полотняных штанов пачку «Ноблеса», закурил и, когда синий дымок поплыл над его картузом, под которым стыдливо пряталась золотистая, смахивающая на спелый украинский подсолнух, лысина, повторил: – Ветеран!.. Но тут таких ветеранами не признают, хотя я и привез с собой все документы, подписанные контр-адмиралом Авдеевым.

 – Как это не признают? Тут ветеранов уважают.

 – Кто с немцами бился, тех в Израиле действительно уважают, я не спорю, те и впрямь не в накладе, у них и от петух-леуми[7] пособие приличнее, и в очередь за жильем их ставят впереди других... А вот если ты, например, сражался не с фрицами под Сталинградом или Курском, а гонялся по Тихому океану за этими узкоглазыми, то такому фронтовику никакой добавки к пособию не положено. Тогда на ветеранские льготы права не имеешь. Можешь только наравне со всеми в параде девятого мая участвовать и всем свои медали демонстрировать. Разве это справедливо? Куда я только ни жаловался: и в газету «Новости недели» писал, и к русским депутатам, не буду называть их фамилии, дважды на прием в Иерусалиме записывался, даже на «девятку» пробился – ну на этот канал, где Левинзон по пятницам хохмит и старые анекдоты рассказывает. Так телевизионщики сказали: «Ваша проблема имеет большое значение, выступите, пожалуйста, у нас и объявите всему русскому народу Израиля о своих обидах...» Вы ведь Девятый канал тоже смотрите?

– Каюсь – не смотрю.

 – Но выступить не довелось – загрипповал и после поездки в Иерусалим почти месяц провалялся в постели.

 Как я ни старался отвлечь Игоря-Исаака от выпавших на его долю неизбежных горестей, направить разговор в другое русло мне так и не удалось. Он по-прежнему с завидной настойчивостью возвращался к тому, что наболело на душе и что подстрекало его мысль к новым жалобам и обвинениям.

 Но то, чего я не смог от него добиться, сделал за меня обрушившийся на город ливень.