– Раньше у нас был «Мерседес-Бенц». Но у него отлетело колесико, и мы сменили его на «Вольво», – улыбаясь, я кивнул на стоявшую рядом брезентовую тележку. – Докторов надо слушаться. После операции на сердце мне категорически запретили поднимать тяжести. Вот и катаем с женой свою поклажу по Земле Обетованной.

 – «Вольво», «Вольво»... – Игорь-Исаак несколько раз попробовал на зуб это смачное, но непривычное слово. – Надеюсь, вы не приревнуете вашу вторую половину ко мне, я уже давненько уволен женским полом в запас – но, признаюсь честно, на вашу жену я сразу же глаз положил. Вы же знаете – сотни женщин за день приходят к Йоси за покупками, но позвольте через вас передать вашей спутнице мой скромный мужской комплимент: уж очень она выделяется среди большинства покупательниц!

– Спасибо, – сказал я, не став допытываться, что же так выделяет мою жену. Не поинтересовался и тем, почему для своей исповеди он изо всех говорящих по-русски, которые снуют мимо или заходят в лавку зеленщика, выбрал именно меня. В собеседники я вроде бы не напрашивался, держался в сторонке от лотков с плодоовощной роскошью и молчал. Может, он меня выудил из людского потока потому, что я загляделся на его необычную одежду – матросскую тельняшку под распахнутой фланелевой рубахой, на его короткие волосатые руки, украшенные поблекшей татуировкой – перекрещенными морскими якорями и судовыми вымпелами, на огромную картонную коробку, из которой Игорь-Исаак извлекал одну за другой дородные луковицы с длинными, жухлыми стеблями и ловко совершал над ними обряд обрезания.

К негаданному удовольствию Игоря-Исаака у Йоси что-то приключилось с кассовым аппаратом, и моя жена застряла со всеми покупками у прилавка. Она издали подала знак, чтобы я набрался терпения, и я знаком ответил ей: «о’кей».

 – Цивилизация подвела. Или, как говорил мой знакомый армянин, сифилизация, – обрадовано выдохнул помощник зеленщика по луку и расхохотался, обнажив железную изгородь вставных зубов.

 – Мой отец, как и здешний Бен-Гурион – я, между прочим, два года подряд снимал угол на шумной набережной его имени – мечтал, чтобы все евреи собрались в одном месте и говорили друг с другом на идише: и секретари обкома, и врачи, и милиционеры, и продавщицы... – Не спуская с меня, своего случайного слушателя, налитых благодарностью глаз, он продолжал упиваться красноречием, и, как заправский фокусник в цирке, умело жонглировал остро наточенным ножом, от которого шел резкий запах слезоточивого лука. – Отец хотел, чтобы даже собаки и коровы понимали на идише. Это тут, в Израиле, если кликнешь дворнягу или овчарку на маме-лошн[3], они в недоумении от тебя морду отворачивают. Что это, я вас спрашиваю, за еврейское государство, где на родном языке ни с кем договориться невозможно?

 – Ну уж ни с кем! Зачем перебарщивать? Есть еще в нашем городе уйма стариков, которые говорят на идише лучше, чем на иврите.

 – С этим контингентом я уже всласть наговорился – и в домино на набережной, и в карты. А мне хочется поговорить с глазу на глаз с теми, кто у руля, а не с такими пенсионерами, как я... Ведь от них – от всяких там министров и депутатов – зависит, куда покатится моя здешняя жизнь и жизнь моей дочери – матери-одиночки. Иногда хочется кое-что, кроме «беседер» и «бокер тов», сказать и моему работодателю Йоси, хорошему, прямо скажем, человеку. Не прими он меня в работники, я бы, наверно, давным-давно подох с голоду. На арабском с ним калякают, он все понимает – из Египта он, из Александрии, а на идише Йоси – ни бэ ни мэ. И в капут-холиме[4] секретарши на идише – тоже ни бэ ни мэ. Хорошо еще, что к русскому доктору на прием попасть можно. У моей жены семь болезней. Не ходить же ей в поликлинику со своим переводчиком? – распалился Игорь-Исаак, забыв и про дальневосточную тайгу, и про израильские власти. – А вы, если не секрет, – случайно не доктор?

 – Нет.

 – Жалко. Доктора, по-моему, это единственные евреи, которые умеют не только говорить без остановки, но и слушать, что другие им говорят. И хотя вы не доктор, но слушать вроде бы умеете.

 Он с тем же пылом и детским простодушием говорил бы со мной до самого вечера, до конца своей работы, не скупясь на ни к чему не обязывающие стариковские похвалы, но тут из-за прилавка раздался зычный и властный голос Йоси:

 – Ицхак!

 – Извините, хозяин зовет, – Игорь-Исаак поднялся с пластмассового стульчика, отложил нож, расправил широкие матросские плечи и перед тем, как скрыться, не без гордости бросил: – Я у Йоси не только луковые стебли срезаю, я еще и бобы вылущиваю, и фрукты по лоткам раскладываю, и территорию подметаю, а при необходимости и покупки людям на каталке отвожу. Порой приходится подниматься с ношей на четвертый этаж без лифта. Моя Гитл говорит, что когда-нибудь меня найдут мертвым на чужой лестнице, как брошенный папиросный окурок.

 – Ицхак! – снова крикнул Йоси.

 – Рак рэга, рак рэга![5] – выпалил Игорь-Исаак, израсходовав чуть ли не весь свой запас слов на государственном языке.

 За восемь лет горемычной жизни в Израиле он с трудом усвоил только наименования овощей и фруктов и учреждений, в которые они регулярно вместе с Гитл, страдавшей семью репатриировавшимися с ней болезнями, обращались за помощью.

Услышав зов хозяина, Игорь-Исаак впрягся в железную каталку с картонкой, набитой отборными дарами израильской природы, и покатил по указанному на смятом клочке бумаги адресу. На углу Игорь-Исаак вдруг остановился, вытер запотевший лоб, молодецки подтянул штаны, перепоясанные широким кожаным ремнем, огляделся и, словно не с суши, а с палубы покачивающегося на волнах катера, издали обеими руками помахал мне и моей жене – мол, мы с вами не расстаемся, скоро с Божьей помощью снова причалим к лавке благодетеля Йоси.

Мы и впрямь расстались ненадолго, и я, чего греха таить, был рад новой встрече. Игорь-Исаак притягивал к себе не столько рассказами о его злоключениях на Земле Обетованной и даже не о задуманной в таежном краю товарищем Сталиным мнимой еврейской республике, сколько удивительным сочетанием прямодушия и хитрецы, насмешливым отношением к себе и безмятежным отчаянием.

 – По правде говоря, я вас очень ждал, – признался он, когда через неделю наше «Вольво» подкатило к причалу. – Лучше всего, конечно, закупаться не в среду, а в пятницу. В пятницу Йоси всё отдает за гроши – по шекелю. Правде, в лавке тогда дикие очереди. Но тем, кто оттуда, – обрезатель лука показал своим ножом в сторону воображаемой России, – они не страшны. Мы ведь с вами в очереди родились и там всю жизнь смирненько простояли за счастьем, как за докторской колбасой. Не так ли?

– Кто стоял, а кто и через заднюю дверь все сорта колбасы получал, – сказал я уклончиво.

 – Это верно. Может, все-таки присядете? В ногах правды нет, – предложил Игорь-Исаак. – Ваша жена пока что только авокадо и помидоры на веточках взяла, а ведь ей еще надо за остальными фруктами и овощами всю лавку обойти, я со своего наблюдательного пункта за ее передвижениями все время одним глазом подглядываю. – Он хохотнул, протер тряпкой пластмассовый стул и подвинул его ко мне.

 Я сел.