Лаптев просмотрел все списки интернированных и поставил возле некоторых фамилий таинственные крестики. Большая часть этих крестиков приходилась на фамилии женщин, и вообще крестиков было очень много. Добрый Вебер не сумел скрыть и этого. Немки сделались сами не свои, работать совсем не могли, только все перешептывались друг с другом.

Как только Лаптев появился в лагере, они окружили его, принялись плакать и, несмотря на отчаянное сопротивление Лаптева, пытались ухватить его руку, чтобы поцеловать.

– Скажите нам правду, господин лейтенант! Отпустите нас к детям, милый, хороший, замечательный господин офицер!

Крестьянки повалились на колени. Лаптев совсем растерялся.

– Встаньте, встаньте вы, пожалуйста! Да, да, скоро поедете домой. Руку-то мою пустите! Эх, какие глупые! Руку-то зачем целовать? Этого еще не хватало!

Наконец магические крестики возле фамилий, поставленные Лаптевым, обрели ясные очертания: домой отправляли всех женщин, а также мужчин – венгров, румын, чехов. Всего уезжало более двухсот пятидесяти человек. Это было вдвое больше, чем прошлой осенью. Теперь никого не страшили слухи «о шахтах Донбасса»: еще зимой пришли из Румынии письма. Все добрались живыми и здоровыми, и только один из бёмов, приехав домой, съел слишком много вареной грудинки и помер.

Счастливый носился по лагерю Чундерлинк и каждому по секрету сообщал, что против его фамилии тоже стоит крестик. Он был чех, всю жизнь проговоривший на немецком языке. Уезжал венгр Иоганн Хорват. С ним ехала и его хорошенькая Нелли.

– Что же ты молчишь, Рудольф? – удивленно спросил Раннер Штребля, когда весть о новой отправке дошла и до лесорубов. – Ты же вполне можешь считать себя венгром. Много ли в тебе немецкой крови?

– Ты почти прав, – мрачно ответил Штребль. – Моя мать была венгеркой, ходил я в венгерскую школу. Думаю я почти всегда по-венгерски, хотя говорю по-немецки. А то бы меня русские совсем не поняли. Но мой отец все-таки был немцем. Удивляюсь я: что это все пытаются доказать, что они не немцы? Где же наше национальное достоинство?

– Да ну тебя! – отмахнулся Раннер. – Я назвал бы себя хоть чертом, лишь бы поехать домой. Ведь все же спешат увидеть жен, родителей, детей! Тебе хорошо рассуждать – тебя дома никто особенно не ждет.

– Да, мне хорошо, у меня все здесь, – Штребль зло усмехнулся.

Вечером он играл с сыном. Петер лежал на кровати и ловил палец отца, который тот то протягивал, то отдергивал. Мальчишке шел пятый месяц, и он становился день ото дня все забавнее. Штреблю пришлось теперь самому возиться с ним – всех женщин увезли в лагерь для отправки.

– Ну, товарищ по несчастью, не пора ли тебе спать? – спросил он, когда возня с сыном стала его утомлять, – на твоем месте я бы только и делал, что спал.

За окнами загремели колеса повозки, и через минуту в барак зашел Колесник.

– Собирайся со всем барахлом, – велел он Штреблю. – И парня бери. Засветло чтобы нам в лагерь поспеть.

Штребль оторопел.

Через полтора часа он со спящим Петером на руках и мешком за плечами входил в ворота лагеря. Его встретил Ёзеф Вебер. Он осторожно взял ребенка и нежно прижал к себе.

– Скоро мы увидим наш Банат, Рудольф. Благодари сына – если бы не этот малыш, тебе бы не скоро удалось попасть домой.

Штребль молчал. Он думал только о том, как бы ему увидеть Тамару. Транспорт уходил завтра в ночь, следовательно, в его распоряжении оставалось больше суток… Он оглянулся на ворота лагеря – они были заперты на засов. Уйти незамеченным было сложно. Да и куда идти?

Он понес Петера во второй корпус. Взбудораженные немки не спали, они готовились к отъезду, что-то зашивали, укладывали в чемоданы, прихорашивались перед маленьким зеркалом, переговариваясь счастливыми голосами. Увидев Петера, маленькая Фрони радостно заулыбалась и сразу же уложила мальчика на свою постель, со всех сторон подоткнув одеялом.

Штребль вышел в пустой темный двор. Было холодно от резкого ветра. Если бы он только знал, где ее найти! Ни расстояние, ни холод не страшили его, но куда он мог пойти, когда ворота лагеря были на запоре? Хотелось выть от безысходности. Оставалась лишь последняя надежда на то, что Тамара завтра сама приедет, чтобы проститься. Не может она не знать, что его увозят… С этой мыслью Штребль пошел спать, но долго лежал с открытыми глазами. Странное дело: он почти не думал о родине, которую должен был скоро увидеть. Он смутно представлял себе, что будет делать там, когда вернется с ребенком на руках и разбитой душой.

Утром Штребль ждал Лаптева. Как только тот прошел в караульное помещение, он побежал за ним.

– Господин начальник лагеря, – понизив голос, словно сидящие здесь вахтеры могли догадаться, о чем он просит, обратился он по-немецки к Лаптеву, – я готов разделить судьбу моих товарищей, которые остаются здесь, в России. Я готов остаться до тех пор, пока это нужно.

Лаптев поглядел на него пристально и ответил тоже по-немецки:

– В этом уже нет нужды. Я не могу больше держать в лагере детей. У вас сын, и вы должны ехать. К тому же так будет лучше, и не только для вас. Вы меня понимаете?