А Тамара ехала по улице и с горечью бормотала:

– Как я его люблю, черта такого! Удавить меня мало!

Болезненным румянцем горели щеки, и казалось, каждый встречный догадывается о том, что она сейчас целовалась с немцем. Было и страшно, и радостно.

Она въехала во двор лесной конторы. Из окна кивнула Татьяна Герасимовна, словно только Тамару и дожидалась.

– Тома, я хочу у тебя милости просить. Поезжай, дочка, в Карелино… там участок второй месяц без прораба, – чуть растерянно сказала она, когда Тамара, расседлав лошадь, вошла в контору.

– Хоть режьте, не поеду! – крикнула Тамара, изменившись в лице.

Карелино было одним из самых отдаленных участков. Деревенька стояла в глухом лесу, жили там выселенцы-кулаки. Жили глухо, даже без электрического света. Рубили лес и жгли на уголь.

– Резать тебя не время, скоро пост, – попробовала пошутить Татьяна Герасимовна. – Надо, надо ехать, Тома. Ты подумай: кого я пошлю? Влас – трепач, только материться может. Колесник – малограмотный. А там с вывозкой угля невыполнение, у нас механическая мастерская и кузницы под угрозой. Не самой же мне ехать, ведь я кормлю.

Тамара заплакала.

– Не реви ты, дура! – уже строже сказала Татьяна Герасимовна. – Все я знаю. На кого Сашку меняешь? Сашка не парень, а конфета: румяный, чистый, ласковый. А немец твой худущий, черный, глазищи горят, как у волка. На что он тебе? Добра ты от этого не жди!

– Не могу я его разлюбить! – сквозь слезы прошептала Тамара.

– Было разве что между вами? – испуганно спросила Татьяна Герасимовна.

Тамара отрицательно покачала головой.

– Тогда это полбеды! Я это тебе от верного сердца говорю. Ты своего немца легко забудешь.

– Легко не забуду…

– Ну хоть и не легко! Зато после спасибо мне скажешь. Ведь он же не наш, как ты этого, дура, не понимаешь?

– То-то вы и хотите меня в Карелино угнать? – зло спросила Тамара.

– Нет… просто человек мне там нужен. Не сердись на меня, Тома, и поезжай завтра. А к немцу своему в лес смотри не ходи, узнает кто про вашу любовь, несдобровать тебе, да и ему тоже.

Тамаре хотелось сказать Татьяне Герасимовне что-нибудь резкое, но у нее снова задрожали губы, и она выбежала, хлопнув дверью. Домой она не пошла, хотя уже совсем стемнело. Бродила за огородами по берегу Чиса и тихонько плакала злыми слезами.

– Прыгнуть вот в Чис, и кончено будет… Пусть тогда… А то насмехаются, как девчонкой помыкают!

Но черная зыбь реки до дрожи напугала Тамару. Она отошла от берега и села на холодную от росы траву.

– Уеду… он один останется. Мне ведь не себя жалко, а его. Пусть как хотят ругают, а мне жалко его, и все.

На другой день ее собирали в дорогу. Черепаниха пекла лепешки, а Тамара сидела молча, безучастная, заплаканная.

– Не нужно мне ничего, – буркнула она, когда мать спросила, налить ли ей с собой кислого молока.

Провожать пришел и Саша. Тамара приняла его совсем холодно.

– Из-за тебя все, – сердито сказала она.

– Что из-за меня? – не понял Саша.

– Угоняют меня… Я и осенью не вернусь, останусь там на зиму. Женись тогда на ком знаешь.

Тамара готова была всех винить в своем горе – все были злыми, несправедливыми. Только отъехав версты две от дома, когда Саша, провожавший ее, спрыгнул с тарантаса и побежал домой, Тамара вдруг почувствовала, что все, кто остался дома, очень ей дороги. Даже с Сашей расставаться ей стало жаль, и она помахала ему рукой.

В Карелине Тамару встретил старший углежог, черный старик в кожаном фартуке, покрытом сажей. Он бойко объяснил Тамаре, как идут дела, и она поняла, что никакого прораба здесь не надо, старик отлично справляется и сам. Просто Татьяна Герасимовна услала ее подальше от Рудольфа.

Старик указал Тамаре хибарку, которую занимал прежний прораб. Там стояли деревянная койка с сенным матрацем и кривой стол с засохшей чернильницей. Все это было покрыто легким слоем сажи, которая проникала во все щели. Ставни от ветхости скрипели, и казалось, вот-вот сорвутся с петель. Прямо за окнами начинался лес.

Первую ночь Тамара проплакала и встала утром с головной болью и злая. Но утро было такое хорошее! Пели птицы, пахло лесными цветами, черемухой. Она вышла за порог и, вздохнув, сказала сама себе: