– Ну, что вы не поделили? – сурово спросила Тамара.

Штребль, опустив голову, молчал. Роза плакала.

– Ирлевека я завтра же отправлю в лагерь, – сказала Тамара, – а ты больше не будешь старостой. Что же это за староста, который дерется?

– Благодарю вас, фрейлейн, – прошептал Штребль распухшими губами.

– За что?

– Я давно хотел просить вас об этом, и еще я прошу: разрешите Розе работать вместе со мной. Пусть кто-нибудь другой займет место поварихи. Я не хочу, чтобы ее подозревали в воровстве. Мы сами заработаем свой хлеб.

Тамара смутилась – в первый раз Штребль так открыто признался ей в близости с Розой. Стало досадно и стыдно.

– Этого не нужно, – ответила она. – Я знаю Розу и верю ей.

– Мы оба просим вас, фрейлейн, – робко вмешалась Роза.

– Ну, как хотите.

Утром Влас Петрович повел Ирлевека в лагерь, а Роза и Штребль вышли на делянку. Он угрюмо шагал впереди, а она шла по его следу, закутанная в большую шаль, безмолвная, но счастливая. Придя на то место, где он раньше, беззаботно насвистывая, валил и распиливал деревья, Штребль остановился и, вздохнув, оглянулся на Розу. Она стояла рядом: нос покраснел от мороза, на глаза набежали мелкие слезинки. Ей было холодно.

Штребль развел огонь. Роза помогала ему, собирая сучки.

– Грейся, Рози, – сказал он ей, когда затрещало пламя.

Она благодарно улыбнулась и, сняв варежки, протянула руки к огню. Потом принялись за работу. Штребль отметил про себя, что Роза пилит хорошо, хотя давно уже не брала в руки пилу, и, когда он предложил ей отдохнуть, она поспешила отказаться:

– Нет, Руди, я совсем не устала. С тобой так легко работать!

Он скрыл улыбку и взялся за топор. Роза проворно собрала сучья и взвалила их на костер. Они работали дружно, улыбаясь друг другу, и, когда Штребль определил на глаз, что напиленных дров вполне достаточно для нормы на двоих, он стал насвистывать, как прежде. Часа в три он сказал:

– Ты можешь идти, Рози. Все остальное я сделаю сам.

– Я приготовлю тебе что-нибудь вкусное, – пообещала она и весело побежала в барак.

Штребль колол и выкладывал дрова до темноты. Тамара застала его в сумерках у костра – он докуривал папиросу. Она сразу заметила, как он устал, и, невольно улыбнувшись, спросила:

– Ну, не будешь больше драться, петух несчастный?

– Нет, фрейлейн, – пробормотал Штребль.

Прошло несколько дней, и Штребль уже больше не насвистывал и не улыбался Розе, а с ожесточением дергал ручку пилы. В нем нарастала досада сильно уставшего человека.

– Если мы будем так работать, нам не видать никаких талонов, – со злостью сказал он Розе. – Я не знаю, кто тут виноват: ты или я, но с каждым днем мы пилим все меньше и меньше дров.

– Очень трудно пилить толстые деревья, – оправдывалась Роза. – Не лучше ли пойти туда, где более мелкий лес?

– Ничего ты не понимаешь! – раздраженно прервал ее Штребль. – Толстые деревья пилить гораздо выгоднее. Просто ты должна работать немного энергичнее.

– Хорошо, я постараюсь, – ответила она и стала пилить быстрее.

– Теперь ты слишком давишь! Держи пилу свободнее! Я тебя об этом уже несколько раз просил!

Роза подняла голову, пристально посмотрела на него, и из глаз у нее побежали слезы.

– Ну, вот… – он понимал, что неправ, но досада на нее была сильнее. – О чем же плакать?

Она опустилась на поваленное дерево и, закрыв лицо руками, горько заплакала, а когда он подсел к ней, прошептала:

– Ты меня больше не любишь… А ребенок уже шевелится… Я хотела тебе об этом сказать, а ты так груб со мною…

Штребль взял ее озябшую руку и поцеловал.

– Это подло с моей стороны заставлять тебя так работать. Во всем виноват этот проклятый Ирлевек, чтобы ему провалиться! Ты могла бы теперь быть на кухне, и все было бы хорошо.

– Нет, Руди, – вытирая слезы, пробормотала она. – Ирлевек тут ни при чем. Мне и на кухне было бы тяжело, потому что ты меня больше не любишь. Разве я не вижу, какими глазами ты смотришь на фрейлейн Тамару?

– Глупости! – вскочив, закричал Штребль.

Роза вздрогнула и замолчала. Штребль яростно взмахнул колуном и расшиб надвое толстую метровую чурку. Роза натянула варежки на застывшие руки и тоже принялась за работу.

Рождество немцы встречали печальные, угрюмые.

– Рождество такой большой праздник у нас, – рассказывали они Тамаре, – зажигают свечи на елке, накрыт стол… Хайлиге нахт! Все ждут чего-то торжественного, необычного… Радуются дети, ожидая подарков…