– Никакой тут доброты нету, – буркнула она.

Грауер догадывался, что девушка относится к нему настороженно, но не терял надежды и ее расположить в свою пользу. Отчасти ему это удалось: она категорически запретила другим немцам третировать и высмеивать бывшего старосту лагеря. Это ободрило Грауера. Он благодарно смотрел на Тамару, постоянно вертелся возле нее, предлагая то помочь клеймить дрова, то починить что-нибудь, то научить ее немецкому языку. Штребля это приводило в бешенство.

– Что этот старый пес все время крутится около фрейлейн Тамары? – злился он. – Я ему последние зубы пересчитаю!

Грауер тоже терпеть не мог Штребля: слишком уж этот полукровка задавался, изображал из себя трудягу, а сам только и думал, как бы заработать лишний талон и набить свое ненасытное брюхо. Но главное, Грауера раздражало то, что Штребль пользовался успехом у женщин. Глупая гусыня Роза Боден не сводила с него влюбленных глаз, и даже хорошенькая русская фрейлейн явно посматривала на Штребля с интересом. Наблюдать это Грауеру, особенно с тех пор как его разжаловали из старост и немки перестали воспринимать его как мужчину, было просто невыносимо. Открыто выказывать свою неприязнь к Штреблю у него уже не было сил – он побаивался этого крепкого молодого парня, поэтому Грауер действовал исподтишка.

– Новый хауптман такой умный, интеллигентный человек! Как это он решился доверить должность старосты этому карьеристу и распутнику Штреблю? – заявил он Тамаре, когда она вечером замеряла сложенные им дрова.

– Почему же это он карьерист? – сурово спросила она.

– Вы не знаете этого человека! Это известный в Решице гуляка и дебошир, завсегдатай нахтлокалей…

– А это что такое?

– Это такой дом, фрейлейн, где мужчина за деньги может делать с женщиной все что угодно, – захихикал Грауер.

– Мне это не интересно, – вспыхнув, бросила Тамара.

Но тут Грауер просчитался: думал войти в доверие к девушке, а получилось наоборот. Слова этого мерзкого старикашки вызвали у Тамары такое чувство стыда и брезгливости, что при встрече с ним она невольно отворачивалась, боясь вновь услышать какую-нибудь гадость. Грауер пал духом. Рушились его последние надежды заслужить авторитет у русских и получить хоть какое-то преимущество перед другими немцами. Работа стала ему еще более ненавистна.

А холода все усиливались. Снега было мало, а морозы доходили до тридцати градусов. Утром, выходя из барака, Грауер чувствовал, как задыхается от колкого морозного воздуха. Закутанные, выползали из барака лесорубы, разбредались по лесу и сейчас же разжигали костры. Все жались поближе к огню и порой никак не могли взяться за работу. Особенно страдал от холода Грауер, потерявший к жизни всяческий интерес. Если его прогоняли в одном месте, он плелся к другому костру, мелко дрожа и беззвучно шевеля губами. Он подставлял посиневшие, костлявые руки прямо под языки пламени.

– Ахтунг! – закричал Штребль, заметивший бывшего лагеркоменданта у костерка прямо на делянке, куда валили сосны. – Грауер! Идите к черту отсюда, вас деревом убьет!

Грауер издал слабый звук, но с места не сдвинулся. Штребль бросил пилу и пошел к нему.

– Чтобы не мерзнуть, вы бы лучше работали, а не прожигали брюки, отнятые у покойника, – язвительно сказал он.

Взгляды их встретились, и в глазах бывшего лагеркоменданта Штребль прочел полное отчаяние. Мгновение он колебался, но потом безжалостно произнес:

– Ну что, теперь тебе, наверное, не до женщин? Помнишь, как издевался над нами?

Вечером, когда лесорубы собрались на ужин, Грауера среди них не оказалось. Тамара тревожно поглядывала на дверь.

– Пойду поищу его, – Штребль неохотно поднялся. – Уж не замерз ли наш геноссе Грауер?

Он нашел Грауера у потухшего, запорошенного снегом костра. Грауер сидел неподвижно, прислонившись спиной к большому обгорелому пню. Штребль тронул его за плечо и заглянул в лицо. Глаза были закрыты, на носу и на щеках не таяли снежинки. Штребль взвалил на плечо негнущееся тело, неожиданно тяжелое, и потащил в барак.

Все испуганно отпрянули, когда он свалил с плеча тело Грауера и оно глухо стукнулось об пол. Влас Петрович, матерясь последними словами, бросился было растирать снегом посиневшее твердое тело, но Раннер остановил его, указав на руки Грауера.

– Черный, – сказал он спокойно. – Давно умирайт.

Вечер и ночь покойник лежал в сенях, накрытый старым одеялом. Перепуганные немки заперлись на своей половине на крючок, и ни одна не отважилась выйти в сени до утра. Днем приехал Лаптев вместе с докторшей и распорядился закопать Грауера в лесу. Сутки жгли огромный костер, чтобы оттаять землю и выкопать могилу.