Как бы то ни было, а утром он встал рано, как штык, быстренько глотнул холодного, оставшегося еще с вечера киселя, заботливо оставленного на столе Евгенией Петровной, надел теплую куртку – ту самую, что прихватил на Московском, у гопников, – и, выйдя из дому, быстро зашагал к платформе, где и стал ждать. Сегодня по пути было, Михал Михалыч обещал замедлить у самой платформы ход, подхватить.

На улице было прохладно, морозило, и молодой человек время от времени растирал покрасневшие уши, подпрыгивал, колотил ногой об ногу – в резиновых-то сапогах было явно не комильфо. Ничего, днем потеплеет, да и сейчас, по большому-то счету, не холодно, так, потряхивает со сна.

Вскоре со стороны Дачного послышался резкий гудок, а затем донесся быстро приближающийся шум локомотива и перестук колес. И вот уже из желтых клубов тумана показалась черная, с красной аляповатой звездой, паровозная морда, Михалыч тут же дал свисток, выпустив пар, высунулся из будки, махая рукой – мол, быстрее.

Пробежав метра три, Тихомиров ловко вскочил на замедливший ход локомотив… тут же снова набравший скорость.

– Спасибо, Михалыч!

– В стакане не булькает! Давай, давай, работай, что встал! Вон дровишки – кидай.

Максим скинул куртку, повесил на какой-то рычаг, с удовольствием швыряя в жаркую топку паровоза дрова – обломки садовых скамеек и прочую хрень.

Двигались быстро, в Лигове тормознули – взяли в вагон братков и снова полетели в Стрельну…

– Хорошо идем! – искоса поглядывая на манометр, довольно улыбнулся Михалыч. – Эко прем-то! Почти как на угле… – Машинист вдруг замолчал, задумался о чем-то и – уже гораздо тише – продолжил: – Слышь, Максим. Мне иногда хочется попробовать… ну, вот так разогнаться и на полном ходу – в Стрельну… Неужто этот поганый туман не пробьем?

– Не пробьем, дядя Миша, – молодой человек со вздохом разочаровал напарника. – Многие пытались… Если только на самолете…

– Ха, на самолете! – Михал Михалыч неожиданно засмеялся, закашлялся. – Скажешь тоже! Не помнишь, что в Пулкове было?

– А что в Пулкове было? – быстро переспросил Тихомиров. – Я сам не видел, по слухам все…

– Ты-то не видел, а мне вот довелось. Ох, не приведи господи. – Машинист мелко перекрестился. – Взлететь-то они взлетели… «Боинги» всякие, «эйрбасы», «тушки»… Пассажиров набрали и… И потом ка-ак посыпались вниз! Бедное Пулково!

– Как это – посыпались? Я вот в Шушарах на полях ни одного обломка не видел.

– Плохо смотрел! Да и не долетели они до Шушар… все тут, на взлетно-посадочных полосах, и завалились… да не сами по себе – точно бы завалил кто. Я на заправщике тогда работал, точно могу сказать: стабилизаторы хвостовые, крылья будто кто ножницами посрезал, этак аккуратненько, ровненько… Ох и горело же все! А взрывов было – на целую войну хватит.

– Да-а, – протянул Макс. – Однако…

Однако Ан-2 ведь смог вылететь… и долететь.

И никто его не сбивал… Слишком уж маленький? А может, просто не ждали уже никого?

И все же – куда же он тогда делся-то?

У молодого человека вдруг возникло ощущение, что все то, что он в последнее время делал, – побег, квартира, работа эта – делалось абсолютно впустую. Ни для чего! Ну да, бежать надо было обязательно, ну, с жильем вопрос решить, с пищей, обустроить хоть как-то жизнь. Ну, обустроил – а дальше?

Самолет нужно искать, Олесю, а не нежиться по ночам с Леночкой… Тьфу… стыд-то какой. Вот сейчас – совестно, а ночью – как-то не очень. И что же мужики, блин, за народ такой, до тела женского жадный? Хотя, с другой стороны, если б по-другому – так и мужиками тогда не были.

И все же нужно было действовать, не тратить время бесцельно. Максим чувствовал, догадывался, что исчезновение «аннушки» как-то связано со всем тем, что здесь, в городе, происходит, с теми, кто четко и упорно ведет свою линию, свернув пространство в непроницаемый кокон.

Тихомиров вдруг вспомнил себя, Олесю, мальчишку-летчика… Как они тогда смогли! Ведь прорвались же, взлетели, ушли! Как радовались пронзительно-голубому небу, сахарно-белым облакам, солнышку… Наивные идиоты.

Что ж, надо во всем этом разобраться, составить хоть какую-то картину мира, плохо, когда вообще ничего не понятно. Странно все… цветочки, цветики-семицветики эти… переходы… мир-морок – почему-то образца семидесятых… почему именно та эпоха? Может быть, именно в ней и таится хоть какая-то разгадка?

– Так-таки не пробить, думаешь? – Михалыч уже потихоньку гасил скорость. Вот дал длинный свисток…

– Не, не пробить. Подбросить еще дровишек?

– Хватит пока… Ты говоришь – не пробить. Согласен… Я-то не пробовал, а вот Санек – он до тебя работал, потом, собака, запил-запропал… Так он, когда все началось, видал, как две электрички столкнулись… одна в туман этот чертов ушла… так ее оттуда выкинуло, закрутило как-то, и – лоб в лоб в той, что следом шла! Вот ужас-то!