Вот и сейчас ты опять врёшь, Фреон, и себе, и «фримену». И почему-то до сих пор не хочешь признать, что гложет тебя, да что там, люто грызёт мысль, что ты два раза уже точно загубил свой отряд и один раз подставил под пули. Что тебе больше не хочется рисковать жизнями Фельдшера и этого прохвоста Философа, которого ты неизвестно за каким чёртом взял на поруки. Что не хочешь признать того, что за каждым твоим шагом смотрят теперь так и не состоявшиеся, но такие близкие друзья, навсегда потерянные, но при этом родные до боли в сердце люди. Что тебе, прожжённому Зоной сталкерюге, давно забывшему слова «совесть» и «друг», когда-нибудь станет больно и стыдно за поступки, о которых в недалёком прошлом ты забыл бы через полчаса.

Может быть, Фреон, это всё с тобой творится просто потому, что ты перегораешь, что, наконец, укатала тебя Зона так же, как и других сгоревших бродяг, что безуспешно пытаются выживать в «Шанхае» — лагере вблизи от «Ростка». Что отходил ты своё по Зоне, шесть лет здесь — срок для сталкера почти неприличный. Да и вообще… просто отходил своё Фреон.

— Мужики, чего такие лица постные? — Я улыбнулся, потому что стало вдруг всё просто и легко, даже свободно в груди. — Давайте ещё по чуть накатим, а?

Инициативу никто не поддержал. Хорь вздохнул и ушёл к прилавку, ничего не сказав. Там кто-то постучал о доски — торговля в «Схроне» уже началась. Молчали Фельдшер с Философом. Ну, раз так, то опять один… я, не скромничая, вылил в кружку всё, что оставалось в бутылке, махнул в три больших глотка и вытащил сигарету из пачки Хоря. Сколько не курил? Лет, наверное, десять… однако табачный дым не начал драть глотку, не закашлялся я, но и удовольствия никакого не получилось. Недокуренная сигарета зашипела в масле шпротной банки.

— Адьёс, народ. Я на боковую. Завтра всё выяснится… утро вечера мудренее.

Как ни странно, притворяться спящим на этот раз было совсем нетрудно. Я лежал на продавленном диване с закрытыми глазами, и было мне спокойно, почти безмятежно. Всё в порядке, всё наладилось… не нужно больше ни о чём беспокоиться. Я почти лениво перебирал страницы своей жизни, попутно отмечая, что улёгся и заснул Ересь, долго, беспокойно ворочался на своём лежаке Фельдшер. Дождавшись, пока и он не начнёт похрапывать, я неслышно поднялся, вытащил из секретного кармашка комбеза доллары, две тысячи наличными, что выдал мне Хорь за «лунный свет». Тысячу — Ереси, за отворот рубахи, тихо, осторожно, чтоб не проснулся парень. Вторую — в нагрудный карман «свободовца», и ему же — расписку ещё на четыре штуки в зелёных рублях. Честный он мужик, разделит с Философом по совести. Затем в первый раз за всё время надел я свитер убитого Андрея, удивляясь, как мягко, тепло он греет, вытащил из ящика записку Лены и свой ПММ. Проверил магазин, сунул пистолет за ремень, прикрыл его свитером.

— Далеко собрался?

— Подышу чуток, а то чего-то мутит меня, — буркнул я бодрствующему Хорю, поднимаясь вверх по лестнице, и тот кивнул, снова уткнувшись в какую-то книжку из своей «библиотеки».

Осенними ночами в Зоне бывает особенно темно, почти до черноты. Но над «Схроном» поднял Хорь на высоком шесте фонарь, заметный издалека, зазывающий из Зоны усталого сталкера. Этакий маяк получился… и освещал он, впрочем, не так чтобы много, но мне не составило труда добраться до северного холма, с которого раньше хорошо была видна бывшая «Деревня новичков» и, если день был светлым и без туманов, даже заброшенный блокпост военных, оставшийся там с тех пор, как была Зона маленькой и почти незаметной для человечества.

Есть на этом холме приметный валун… здоровенный камень. В одной из выемок на его замшелых боках можно было сесть, удобно откинувшись спиной. Однако затягивать с этим всё равно не стоит.

В свете налобного фонаря записка казалось слишком яркой, белизна тетрадного листка немного резала глаза. Я снова перечитал знакомые строчки, не торопясь, глядя на каждую букву, выведенную аккуратным женским почерком. Разгладил листок ладонью, глубоко вдохнул неожиданно свежий, холодный воздух ночной Зоны. Достал пистолет.

Вот так оно здесь и бывает. Не я первый, да и, наверное, не последний, кто выстрелит в себя после неудачной жизни, неудачного похода за Желанием, когда в самом существовании, в этом вечном и бесцельном копошении здесь больше нет никакого смысла. Застрелился ведь Живчик, который, как и я, не нашёл Камня в горячей тьме четвёртого энергоблока. Но у него хотя бы Зона была… а у меня теперь нет даже этой малости. Не смогу я больше сделать ни одной ходки. Не хватит меня ещё на один детский рисунок, не выдержу при виде следов босой девичьей ноги в радиоактивной грязи. Так что не жди, Фреон. Не позволь себе передумать сейчас, чтобы не дожить потом свой век во вшивом, пропитанном смертью и безнадёгой «Шанхае» у «Ростка» вместе с опустившимися до предела бывшими сталкерами.

Затвор с лязгом вернулся в переднее положение, дослав патрон, и я приложил дуло к виску, ощутив кожей холод металла. Спусковой крючок плавно подался под нажатием пальца. Внутри, где-то в самой глубине моего существа, шевельнулся вялый протест, кольнул страх, но это прошло сразу, буквально за долю секунды. Интересно, есть что-то после смерти? Честно, то не хотелось бы мне, чтоб было.

— Нельзя.

Что-то больно, до хруста в кости, схватило меня за руку, дёрнуло её вверх, и пуля ушла не в висок, а в низкое чёрное небо.