— В тот раз не смог. Но в другой раз, Эйстейн. В другой раз.

— А разве такое случалось, Харри? Хоть раз за всю гребаную историю человечества?

— Если что-то не произошло, это вовсе не значит, что оно не произойдет вообще. Я не знаю, упадет ли сейчас эта бутылка, если я ее выпущу. Черт, какой философ это был? Гоббс? Юм? Хайдеггер? Какой-то из этих ненормальных.

— Ответь мне.

Харри пожал плечами:

— Мне кажется, научиться можно. Но мы учимся так чудовищно медленно, что доходить до нас начинает, когда уже слишком поздно. Например, случается, что тот, кого ты любишь, просит во имя любви оказать ему услугу. Например, помочь умереть. Но ты отвечаешь «нет», потому что не понял, не осознал это. А когда ты наконец все поймешь, уже слишком поздно. — Харри сделал еще глоток. — И ты совершаешь этот поступок, продиктованный любовью, ради кого-то другого. Возможно, ради того, кого ненавидишь.

Эйстейн принял бутылку.

— Понятия не имею, о чем ты толкуешь, но звучит невесело…

— Не важно. Никогда не поздно делать добрые дела, правда?

— Ты, наверное, хочешь сказать, всегдапоздно?

— Нет! Мне всегда казалось, что мы слишком много сил тратим на ненависть и потому у нас не остается сил, чтобы совершать что-то в порыве других чувств. Но мой отец думал иначе. Он сказал, что ненависть и любовь — одно и то же. Все начинается с любви, а ненависть — только ее оборотная сторона.

— Аминь.

— Но из этого следует, что мы должны двигаться и в другом направлении — от ненависти к любви. Выходит, ненависть — хорошая предпосылка для того, чтобы учиться, изменяться и в следующий раз поступить по-другому.

— Когда ты такой оптимист, меня блевать тянет, Харри.

В припев вплелись звуки электрооргана, завывающие, как циркулярная пила.

Эйстейн склонил голову набок, стряхивая пепел. А Харри захотелось плакать. Просто потому, что он вдруг увидел все годы, ставшие их жизнью, ставшие ими самими, в том, как его друг стряхивает пепел, — как всегда, чуть склонив голову набок, словно сигарета была слишком тяжелой, словно мир в чуть искаженной перспективе нравился ему больше. Пепел падал на пол в курилке в школе, в пустую бутылку из-под пива на вечеринке, куда они явились незваными, на холодный сырой бетон в бункере.

— А ты, я смотрю, стареешь, Харри.

— С чего это ты так говоришь?

— Когда мужики начинают цитировать своих папаш, значит, они старые. Забег окончен.

И тогда Харри вспомнил. Как следовало ответить на ее вопрос, чего ему больше всего хочется именно сейчас. Ему хотелось, чтобы у него было ледяное сердце.

Сине-черные облака низко нависали над самой высокой точкой Гонконга, пиком Виктории, но дожди, с сентября лившие не переставая, наконец прекратились. Выглянуло солнце, и гигантская радуга раскинула свой мост между Гонконг-Айлендом и Коулуном. Харри закрыл глаза и подставил лицо теплому солнцу. Сухая погода наступила как раз к началу сезона скачек, которые должны были стартовать в Хэппи-Вэлли сегодня вечером.

Харри услышал японскую речь, потом японцы прошли мимо скамейки, на которой он сидел. Они шли от фуникулера, с 1888 года манившего и туристов, и местных жителей сюда, наверх, где был самый чистый воздух. Харри снова открыл глаза и стал просматривать программу скачек.

Он позвонил Херману Клюйту, как только приехал в Гонконг. Тот предложил Харри работу по поиску должников: ему предстояло выслеживать людей, которые пытаются скрыться, не заплатив долги. Так Клюйту не придется себе в убыток продавать долги Триаде и думать о жестоких методах, которые та применяет, заставляя людей платить по счетам.

Сказать, что Харри работа нравилась, было бы сильным преувеличением, но она хорошо оплачивалась и была несложной. В его обязанности не входило взимать долги, он только выяснял, где скрывается должник. Впрочем, одного его появления — сто девяносто четыре сантиметра и шрам от угла рта до уха, который невозможно скрыть, — оказывалось достаточно, чтобы долги выплачивались незамедлительно. И поисковиком с одного немецкого сервера он пользовался только в исключительных случаях.

Трудность состояла в том, чтобы удержаться от наркотиков и алкоголя. Пока ему это удавалось. Сегодня на ресепшене его ожидали два письма. Он и понятия не имел, как они его нашли. Можно только предположить, что без Кайи тут не обошлось. На одном конверте стояла эмблема полицейского округа Осло, и Харри решил, что письмо от Гуннара Хагена. А по поводу другого письма и гадать было нечего, он сразу же узнал почерк Олега, заостренный и все еще детский. Харри сунул оба письма в карман куртки, так и не решив, будет ли он их читать и если да, то когда.

Харри свернул программку скачек и положил рядом с собой на скамейку. Сощурившись, взглянул на китайский материк, где желтый смог с каждым годом становился все плотнее. Но здесь, на вершине горы, сохранялось ощущение, что воздух почти свежий. Он взглянул вниз на Хэппи-Вэлли. На кладбища к западу от улицы Вонг-Най-Чунг, где есть отдельные участки для протестантов, католиков, мусульман и индуистов. Харри мог видеть ипподром, он знал, что жокеи уже вывели лошадей и тренируются перед вечерним забегом. Вскоре туда устремятся игроки, полные надежд и разуверившиеся, везучие и невезучие. Те, кто придет, чтобы осуществить свою мечту, и те, кто приходит только помечтать. Лузеры, не просчитавшие риски, и те, кто просчитал риски, но все равно проиграл. Они бывали здесь и раньше, и все они сюда возвращались, вместе с привидениями с кладбища там, внизу, теми несколькими сотнями, что погибли во время большого пожара на ипподроме Хэппи-Вэлли в 1918 году. Потому что сегодня вечером уж точно была их очередь гадать о соотношении между ставкой и выигрышем, обуздывать случайности, набивать полные карманы шуршащими гонконгскими долларами и притом остаться в живых. Через пару часов они бы собрались за воротами, прочитали программу скачек, заполнили бы программки своими парными, квинеллами, экзактами, трайфектами, суперфектами — в зависимости от того, какому богу азартных игр они поклонялись. Встали бы в очередь у окошечек, держа ставки наготове. И у каждого финиша большинство из них снова слегка умирало бы, а до спасения было всего-то пятнадцать минут, когда стартовые боксы вновь откроются для следующего забега. Если только ты не самоубийца, поставивший все, что у тебя есть, на одну лошадь в одном забеге. Но никто не жаловался. Все сознавали, что такое вероятность.

Но ты знаешь не только тех, кто сознает вероятность, но и тех, кому известен результат. На ипподроме в Южной Африке недавно обнаружили трубы, ведущие в стартовые боксы. В трубах был сжатый воздух и стрелки для дартса с транквилизатором, которые можно выпустить лошади в брюхо, нажав кнопку на пульте дистанционного управления.

Катрина Братт сообщила ему, что Сигурд Олтман зарегистрировался в гостинице в Шанхае. Лететь туда было меньше часа.

Харри бросил последний взгляд на первую страницу программки.