Он встал и хотел было идти. Но передумал. Снова сел. Поднял палочки.

Харри вышел из ресторана для танцулек, который уже не был рестораном для танцулек, пошел вниз по холму к «Мореходке», которая уже не была «Мореходкой». Продолжил путь к бункерам, защищавшим захватчиков. Под ним был фьорд и скрытый туманом город. В тумане осторожно пробирались машины, сверкая желтыми кошачьими глазами. Вот из него, как привидение с оскаленными зубами, вынырнул трамвай.

Перед Харри остановился автомобиль, и он прыгнул на переднее сиденье. Из колонок стереосистемы доносился медоточивый голос Кэти Мелуа, певшей о своих страданиях, и Харри в отчаянии стукнул по кнопке «стоп».

— Черт, ну и видок у тебя, — ужаснулся Эйстейн. — Хирург явно шить не умеет, коновал чертов. Зато сэкономишь на маске на Хэллоуин. Смотри не смейся, а то у тебя рожа снова лопнет.

— Обещаю, — сказал Харри.

— Кстати, — заметил Эйстейн. — У меня сегодня день рождения.

— Черт. Поздравляю. Вот тебе сигарета. От меня — тебе.

— Я как раз о ней мечтал!

— М-м-м… И ни о чем более существенном?

— Например?

— О мире во всем мире.

— Если ты проснешься, а кругом вечный мир, это будет значить, что тебе уже никогда не проснуться. Потому что тут устроили большой взрыв.

— О'кей. А для себя лично?

— Ничего особенного. Разве что новую совесть.

— Новуюсовесть?

— Старая уж больно плоха. Стильный у тебя костюмчик. Я думал, у тебя только тот, другой.

— Это папашин.

— Черт, да ты, наверное, усох.

— Ага, — сказал Харри и поправил галстук. — Усох.

— А как там ресторан «Экеберг»?

Харри закрыл глаза.

— Замечательно.

— А помнишь жалкую развалюху, в которую мы тогда пробирались? Сколько же нам было? Шестнадцать?

— Семнадцать.

— Разве ты однажды не станцевал здесь с Killer Queen?

— Можно сказать.

— Жуть берет, когда думаешь, что MILF [166] нашей молодости оказалась в доме престарелых.

— MILF?

Эйстейн вздохнул:

— В словаре посмотришь.

— М-м-м. Эйстейн?

— Чего?

— А почему мы с тобой подружились?

— Наверное, потому что росли рядом.

— И только? Демографическая случайность? И никакой духовной общности?

— Во всяком случае, я не замечал. Насколько я знаю, нас с тобой объединяло только одно.

— И что же?

— С нами больше никто не хотел дружить.

Следующие повороты они одолевали в молчании.

— Кроме Валенка, — произнес Харри.

Эйстейн фыркнул:

— У него так жутко воняло от ног, что никто другой даже не мог сидеть с ним рядом.

— Точно, — согласился Харри. — А мы могли.

— Да, у нас получилось, — сказал Эйстейн. — Но воняло жутко.

Они оба рассмеялись. Мягко. Легко. Грустно.

Эйстейн припарковался на коричневой жухлой траве. Двери машины были открыты. Харри вскарабкался на крышу бункера и уселся на краю, болтая ногами. В колонках внутри машины голос Спрингстина пел о братьях по крови и о клятве, которую надо сдержать.

Эйстейн протянул Харри бутылку «Джима Бима». Рев одинокой сирены все нарастал, а потом снова стал удаляться, пока не смолк окончательно. Яд обжег Харри горло и желудок, его вырвало. Второй глоток пошел лучше. А третий — просто замечательно.

Похоже, Макс Вайнберг вздумал разодрать в клочья кожу своих барабанов.

— Я сам себе удивляюсь, почему я даже не раскаиваюсь, — признался Эйстейн. — Но я ни черта подобного не делаю. Мне кажется, я просто сразу принял все, как оно есть. Что такой вот я раздолбай. А ты?

Харри задумался:

— Я жутко раскаиваюсь. Но, может, просто потому, что я о себе чересчур много воображаю. Внушаю себе, что мог бы поступить иначе.

— А на самом деле ни хрена ты не мог.