Стихи
вернуться

Телиэль
Шрифт:

[12.01.92]

ВСТРЕЧА

Теплая рассыпь огней, как ладонь, сон повторенный, растущая явь… Милая, славная, добрая — тронь, боль мою вечную снова убавь. Земля касается едва и принимает самолет, Москва, извечная Москва — опять окончился полет. Движется улиц светящихся сеть, ниточка к сердцу — Тверская к Кремлю, и очень важно запомнить, успеть и непременно сказать, что люблю… И в укоризне ты права, и в всепрощении безмерна, Москва, извечная Москва, во мне ты пульсом бьешься мерно. Примет привычная к толпам меня, но отличит все же блудную дочь, среди других, подгоняя, маня к ней прикоснуться — московская ночь. Ты мне — как пристань кораблю, ты для меня всегда жива, я вновь шепчу тебе — люблю, моя извечная Москва!

[12.01.92]

УЛЕТАЯ

Ничего не обещаю, равнодушно вниз гляжу, я прощаюсь и прощаю, потому что ухожу. Не хвалите этот город в свете северных небес, он так холоден и горек, он рассыпался, исчез, может статься он прекрасен, и кляну его я зря, но навеки путь мне ясен из него — из января. В сквозняках аэродрома, в сетке скрещенных антенн, я уже почти что дома… Беломраморный Роден, я постигла, что рукою холод камня не согреть, и к знакомому покою рвусь сквозь бури улететь. На десятом километре набирая высоту, я увижу в звонком ветре непогасшую звезду. Как всегда не пожалею ни о чем и никогда. Я смогу и я успею, я прорвусь сквозь холода. Расстоянье не помеха, и судьба мне не указ… Звезды отблеск, только эхо этот мир создавших глаз.

[12.01.92]

ПЕСНЯ

Ты знаешь, что еще не кончена Игра, и долгий длится день, и ночь тебя тревожит, и ветер, с гор слетев, шепнет тебе: «Пора!», и, падая, звезда исполнит сон, быть может. Сквозь дерево клинков прорежется мифрил, из языков огня владыка Махал встанет, и не фонарь горит в венце, а Сильмарилл, и Мелькор в темноту души твоей заглянет. И призрачная вязь тенгвара на мече, и станет алтарем вдруг камень придорожный. Ты чувствуешь тепло ладони на плече, но видишь только тень, взглянув неосторожно. Из горьких трав венок замкнет в кольцо огонь, при звуках языка неведомого вздрогнешь, и ледяной воды дотронувшись, ладонь сотрет твое лицо, и ты его не вспомнишь. И будешь разбирать упрямо письмена, покуда не поймешь, как часто сердце бьется, и прозвучат в ночи, как песня, имена, и новая звезда в ладонь тебе сорвется. Ты позабудешь час, назначенный судьбой, в застывших небесах день году равным станет, все кончиться, но все останется с тобой, взгляни назад — и тень незримо рядом встанет.

[6.08.92 — 25.08.92]

ИРИСЫ

Зажигали солнце — до смерти пугали, Маленькие дети руки обжигали. Не разбудит память знамя звездной ночи — лунный свет ослепит, душу заморочит. Приходили гордо — свысока глядели, от тяжелой рати струны гор гудели. Не отряд, не войско, а бессмертных стадо, в чьих глазах сияет слово Манве: «Надо!». Проходили мимо — руки не марали, но горели души, дети умирали. И бежали быстро темными лесами вестники несчастья с горькими глазами. К северному ветру губы припадали, и скользили тени, где враги не ждали. Принимал гонцов он на траве зеленой. Дети танцевали, зеленели клены, беззаботной птицей билось в скалах эхо и ручей смеялся серебристым смехом… Но как тень упала весть о войске Света — взгляд недоуменный, выдох — как же это? Он вставал с улыбкой, распрямляя плечи, он сказал сидящим: «Я один их встречу!» Войско — не игрушка, бойня — не забава… и вздохнул устало: «Да, у вас есть право!»… Горестное право рядом с ним остаться — и они вставали — умирать, не драться, и они ложились в солнечные травы, закрывая Душу мира от расправы. И от каждой новой яростной атаки на телах и листьях расцветали маки. Маковое поле — где смеялись дети в солнечном, палящем, беспощадном свете… Где сидел Учитель — цепь сомкнула звенья, остальных сгоняли — в маки на колени. Все они стояли, слез не вытирая, и лилась на маки эта соль живая. И синели маки над Его следами, скорбно поднимались ирисы рядами.

[11.08.92]

ШТУРМ АСТ-АХЕ

Солнце зенит миновало, сохли трава и цветы. Где-то вдали грохотало — отзвук грозы и беды. Мерная поступь фаланги, дробью — мечи по щитам. Траву прорезали фланги, замерли — все по местам. Превосходящая сила, самоуверенный свет, траву мечами косила, свой предвещая ответ. Время дыханьем измерьте, воинов — стуком сердец: каждого ждут здесь три смерти, наш однозначен конец. Словно спаленные зноем, головы клонит на грудь. Только Владыка спокоен, значит, о страхе забудь. Крики толпы озверелой слушай, как грозный набат. Помни — летящие стрелы бьют сквозь ряды наугад. Скройся, уйди, отступаем, но он спокоен и прям. Толпы врагов подступают к прочно закрытым дверям. Жив — это тоже награда, жив — все отхлынуло вспять. Горькое слово «осада» словно клеймо не сорвать. Болью качается небо, ясный, обещанный знак. Я ухожу в эту небыль, быстро собрав свой рюкзак. В воздухе пахнет так сладко. Выбрала берег я свой. Ждет меня, ждет за палаткой лента тропинки лесной. Ждет своего провиденье, только, пока я жива, штурма Аст-ахе виденье вновь подтвердит — я права. Правильно выбрать дорогу, звездам довериться вновь. Что со мной будет, ей-богу, знают лишь пламя и кровь. Только медовые травы, только ночная роса знают, что правые правы, если хотят небеса. Знают, что боль без названья, горький полынный венец — плата за радость сиянья глаз наших, душ и сердец.

[17.08.92]

УТРО

Ночь без сна и ясный холод утра, как предвестье близкого конца. Я еще боялась почему-то твоего усталого лица. Кто кричал, и что вокруг творилось, чай горячий в мокрых листьях стыл. Все неслось, а я, застыв, молилась, чтоб меня ты принял и простил. И тропою каменной спешила, и себе не верила, пока не сбылось, что ночь за нас решила, и с рукою встретилась рука. Солнце полдень вновь пересекало, тяжким медом таяла жара. Я всего лишь сон оберегала, я еще не знала, что пора. И судьба уносит от начала в ледяную, призрачную сушь. С высоты и света перевала вниз и врозь скольженье наших душ. Ничего не знала, лишь смотрела на усталый трепет спящих век, на ресниц опущенные стрелы, мой валар, учитель, человек. И теперь из памяти не выжать ни слезы, ни гнева — только свет. Беспощадность — от нее не выжить, безысходность — и один ответ.

[17.08.92]

«Бой не пришел последний…»

Бой не пришел последний, чей предрешен исход. Ветер чужих сомнений прочь меня унесет. Не было боли ясной, смерти взамен судьбы. Тяжесть смешной, напрасной, проигрышной борьбы… Не было больше сказки в линиях черных крыл — темной тоской без ласки город меня накрыл. Не было бьющей крови, вкуса воды речной. Кто-то опять откроет кухонный кран тугой. Не было сожаленья — слово вело меня, и привело к геенне, к вечному злу огня. Что же, скажите, было, где моя память, где? Где меня растворило в чистой лесной воде? Где эти лица-тени, яркость ночных зарниц? Вставшая на колени, где распростерта ниц? Подняли чьи-то руки, мир озарился весь… Вспомню сквозь боль и муки, где это, если есть? Где это — если было, где — если больно так. Сказка меня забыла, черный приспущен флаг. Шарит рукой незрячей память в душе моей. Болью звенит горячей солнце ушедших дней. Время не гасит боли, и не смягчит удар… Дай мне, Создатель, воли, чтобы принять твой Дар!

[17.08.92]

«Что вы сделали, светлые боги…»

Что вы сделали, светлые боги, как сумели, посмели, смогли — повстречали на пыльной дороге и оставили там же, в пыли. И за мудрость познанья награда — вслед за легким касанием рук — нестерпимая горечь от яда, и безвыходный замкнутый круг. Как в бреду, я в разлуке металась, как во сне порывалась взлететь, но шаги от меня удалялись, и сознанье опутала сеть. Так бывает с домашнею птицей — бьются крылья в бессильной тоске, если лунною ночью ей сниться тень летящих на мокром песке. Не достичь, не догнать, не коснуться, только памяти огненной течь, только утром никак не проснуться — видно мною легко пренебречь. Позабыть — о, суровые боги, зачеркнуть, облегченно смеясь, и уйти по знакомой дороге, отряхая прилипшую грязь.