— Димка! Жив!! Как же я за тебя переживала!

Дима обнял сестру.

— Вот, стоило мне рискнуть жизнью, как ты меня оценила!

— Ну, ты и стилист, мать твою! — выругалась Ева, сама от себя не ожидая такого сквернословия. — Как же тебе удалось все это совершить?

— Я же обещал тебе вернуть твои сережки. А слово стараюсь держать всегда.

— Ты хочешь сказать, что все это из-за моих сережек?

Капитан шхуны направился в рубку и приступил к исполнению своих служебных обязанностей, позвонил на берег в службу спасения, береговую охрану, полицию и медикам. Оглушенных, полностью выведенных из строя преступников связали и спустили в трюм, то есть произошел своеобразный обмен местами. Из трюма раздавались истошные вопли Глеба, все еще связанного.

— Выпустите меня отсюда! Развяжите меня!

На что Зоя ответила ему, свесившись вниз и сплевывая в трюм, как в гадючник:

— Вот сейчас эти нелюди придут в себя, ты им и объяснишь, что в перевороте не замешан и все это время оставался связанным. Ты же этого хотел?

— Помогите мне! Выпустите меня отсюда!

Дима засмеялся, спустился вниз и собственноручно развязал Глеба, пнув одного из налетчиков ногой, так как тот стал приходить в себя.

— Не зли меня! — прошептал он, пристально глядя в бегающие глазки Глеба. — Предупреждать больше не буду, я просто тебя убью.

Глеб молча проглотил грозное предупреждение. Он и сам не мог представить, как этот с виду хрупкий паренек обезвредил четырех вооруженных налетчиков и вытащил людей из сырого трюма.

Раненного в ногу бандита Ева перевязала, и его также спустили вниз к сотоварищам. Дима купался в лучах славы, окруженный женским вниманием. Они восторгались своим новым героем. Глеб оказался безвозвратно забыт, унижен и растоптан, и к тому же теперь женщины кидали на него уничижительные взгляды. Мало того, что накачал себе мышечную массу, а душонку оставил заячью. Он, мнивший себя самым сильным и крутым, не только не помог Диме в операции по спасению людей, но еще и покалечил тому руку. Кристина даже не подошла к Глебу, она не отводила влюбленных глаз от нового героя и мялась, вертясь поблизости. Ева не сдавала позиций и не отходила от своего брата, накрепко прицепившись к нему.

— Ты мне расскажешь все, — пригрозила она ему пальцем.

— О чем?

— О практике стилиста, которая помогла тебе обезвредить банду.

Дима рассмеялся. Ева только сейчас увидела у него на брюках кровь.

— Ты ранен?

— Это не моя кровь.

— Дима, ты много расспрашивал меня о моей жизни и ничего не говорил о себе.

— Все очень просто. Мама хотела сделать из меня музыканта и поэтому водила в музыкальную школу учить играть на скрипке. Я слыл прилежным учеником, у меня абсолютный слух, и мне пророчили музыкальное будущее. Я уже видел себя на сцене впереди симфонического оркестра, такая у меня была мечта.

— Так ты еще и на скрипке играешь? — спросила Ева.

— И на фортепиано, и на гитаре. Когда-нибудь сыграю и для тебя…

— Почему ты не стал музыкантом? Мне кажется, что у тебя сильный характер и ты добиваешься всего, чего хочешь.

— Мечта оборвалась в подворотне старого двора, когда я поздним вечером возвращался из музыкальной школы. Трое подростков избили меня и переломали мне пальцы скрипкой… — Лицо Димы дернулось, видимо, даже годы не смогли притупить его боль.

— Какой ужас… — крепче обняла его Ева.

— Самое интересное, что в тот момент я совсем не чувствовал боли, валяясь в снегу с перебитыми, отмороженными костяшками пальцев… Мне было безумно жаль скрипку, которая являлась для меня одушевленным предметом. С тех пор я потерял чувствительность кистей рук и фактически не чувствую боли.

«Понятно, почему Дима так спокойно сидел, когда этот, с позволения сказать, инструктор, разбивал ему кисть», — промелькнула мысль у Евы.

— Я вообще рос смазливым, хилым мальчиком. После серии восстанавливающих операций на кистях рук я, к удивлению многих врачей, стал снова играть, но вернуть былую подвижность моим пальцам, конечно, оказалось невозможно. Моей маме объяснили, что рядовой музыкант из меня получится вполне, а вот виртуоз — никогда. Такой поворот событий нас не устраивал. Мы с мамой были максималистами: или все, или ничего. Тогда она привела меня в школу восточных единоборств, где меня благополучно тренировали долгие пятнадцать лет. Я достиг в спорте всего, чего хотел, дальше надо было или уходить на тренерскую работу, или уходить из спорта. Я ушел…

— Небось кирпичики ломал? — поинтересовалась Ева.

— А как же! Мне было легче, чем другим ребятам, с моей пониженной восприимчивостью к боли в руках. Я мог наносить страшные удары. Спорт сильно изменил меня, но творческое начало взяло верх, и я оказался в художественном вузе. Остальное ты знаешь, — отвечал Дима, подставляя свое лицо солнечным лучам.

— Одного не понимаю, почему ты, обладая таким потенциалом, дал покалечить свою руку Глебу? Да ты же мог его уничтожить!

— Вот поэтому и не тронул… я не агрессивный, — подмигнул он сестре.

— А почему ты не взял с собой оружие? С ним было бы намного легче. Да еще эти твои странные фразы о том, что ты не хотел бы кого-нибудь убить.

— Да ты все замечаешь! — удивился Дмитрий. — Оружие я не взял, потому что владею техникой изъятия оружия у любого человека в принципе и, честно говоря, не хотел бы никого пристрелить! Хватит уже… Не смотри на меня так. Один раз влез в драку, их было много. Я не рассчитал. И один из парней так и не оправился от моего удара. Меня не судили, полностью подтвердилось мое право на самооборону, но с тех пор живу с грехом на душе. Я воспользовался этим правом, но я не смел убивать других людей.