Прерывая царя, в комнату втащили тело окровавленного и изломанного человека в рваной одежде. Сколько этому человеку лет и кто он по званию, понять было невозможно. Лицо в синяках, ссадинах и кровавой корке. Однако если судить по одежде, некогда богатой и справной, остаткам камкосиновой (шелковой) рубахи и добротному кафтану, человек этот был знатен.

Два палача, дородные мужчины лет под сорок, в красных рубахах, сноровисто и привычно завели руки узника за спину, связали их длинной веревкой, и вздели его под потолок так, что несчастный касался пола только кончиками больших пальцев.

– Кто это?
– спросил царевич.

– Лопухин Абрам Федорович, - ответил Петр и покосился на сына.

– Дядя?
– Алексей был в недоумении.

– Да, брат твоей матери, которая, видимо, все никак не угомонится.

– Уверен, матушка здесь ни причем.

– Посмотрим.

– Так значит, это дядя воззвания против тебя сочинял?

– Он самый.
– Петр повернулся к палачам и скомандовал им: - Начинайте!

Один из катов взял лежащие в жаровне раскаленные щипцы, и вырвал из израненного боярского бока кусок плоти. По комнате разнесся запах паленого мяса. Лопухин издал крик боли и отчаяния, а затем выкрикнул:

– Господи, помоги мне! Государь прости! Виновен перед тобой и признаю это! Вели прекратить пытку, милостивец!

Царь посмотрел на него и спросил:

– Кто с тобой в сговоре был?

– Один я, никого со мной больше не было.

– Врешь, собака!

– Именем Господа Бога нашего Исуса Христа клянусь, что один был. Сам подметное письмо сочинил и через холопов своих по Москве распространял.

– Зачем?

– Поверил бродягам безродным, что на базарах и рынках толкутся, и решил племяннику своему славу среди московской черни сделать.

– И что бродяги говорят?

Лопухин примолк и, подбадривая боярина, другой палач перетянул его кнутом по спине. Абрам Федорович всхлипнул и ответил:

– Люди говорят, что Антихрист Петр будет повержен и роду Романовых придет конец. Поминают Булавина и Мазепу, шведов и запорожцев. Обнищали люди и разуверились в своем государе, и теперь готовы любого иного правителя признать, только бы не ты на троне сидел.

– Получается, ты о выживании Романовского корня беспокоился?
– усмехнулся царь.

– Да, милостивец, только об этом и думал.

– Ну-ну, - Петр посмотрел на сына и кивнул на выход.
– Пойдем.

Царь направился в жилые комнаты, Алексей последовал за ним, а позади кричал боярин Лопухин, его дядя, которого продолжали пытать. Отец и сын прошли в апартаменты Петра, царь выпил вина, и спросил Алексея:

– Понимаешь теперь Алешка, что творится?

– Да, - неуверенно ответил царевич.

– Вот и ладно. Я сейчас же отправляюсь на западную границу, буду готовиться к битве с Карлом, а ты остаешься на Москве.

– И что мне делать?

– Укрепляй столицу, готовь рекрутов и постарайся завоевать любовь черни.

– Батюшка, но как же это...

– Делай, что я велю, а Ромодановский и московские чиновники тебе помогут. Сделаешь?

– Да, государь.

– Вот и славно. Я верю тебе, сын.

Петр Алексеевич, этот суровый и безжалостный человек, второй раз за день обнял сына, ободряюще улыбнулся ему, и вышел. Путь царя лежал к Гродно, из которого он хотел выбить передовые части шведов, а царевич оставался в Москве, дабы укрепить столицу и привлечь к себе симпатии московских людей.

– А ты молодец, Лют.

Полковник Лоскут, он же Троян, держа в руках свиток, подошел ближе к окну и внимательней вчитался в то, что я сегодня написал.

– Все правильно?
– спросил я полковника.

– Да, - он одобрительно кивнул, вернулся ко мне и отдал свиток, - все верно, ни единой ошибки, и теперь могу сказать, что с заговорной речью ты разобрался. Практиковаться сам будешь.

– Хорошо.

Спрятав свиток в небольшую брезентовую сумку, которую постоянно носил при себе, я удовлетворенно улыбнулся, и вспомнил прошедшие дни, которые были заполнены учебой у Лоскута.

Занятия проходили в доме, ранее принадлежавшем Василию Фролову, донскому старшине, который был взят с поличным на сношениях с тайными посланниками азовского губернатора Толстого. В итоге, Фролов лишился всего своего имущества и вместе с десятком своих товарищей по несчастью был отправлен в изгнание. Первоначально, двурушников хотели казнить, но по многочисленным просьбам самых влиятельных людей казацкого общества, жизнь им оставили, и они мигрировал на Украину.