— Молодой человек…

— Рустем, меня зовут Рустем, — ответил он.

— Рустем… Ты татарин?

— По всей видимости, то есть да, но к делу это не относится.

— Ты на татарина не похож, но к делу это действительно не относится, — согласилась медсестра. — Я не хочу рисковать своим местом и премией, которую я получаю от Шимякина, ведя за его спиной какие-то расследования, направленные против него же.

Рустем выложил перед ней вторую, еще более толстую пачку денег, со словами:

— Мы тоже выплатим вам премию, только за правдивую информацию, и никто ничего не узнает, — пообещал он ей.

— А в конце я получу еще гонорар? — покосилась на деньги Лидия Михайловна.

«Тетушка-то алчная попалась», — подумала Яна, а медсестра, словно услышала ее мысли, ответила вслух:

— Работаешь, работаешь всю жизнь, а посмотришь на свой хлипкий домик со старой крышей и всего шестью сотками земли, и сердце кровью обливается…

— Понятно, понятно, — прервал ее Рустем, — конечно, заплатим.

— Хорошо, я найду интересующую вас информацию, если таковая имеется. Но деньги вы мне отдадите в любом случае! — стрельнула она глазами.

— Мы вам доверяем и заплатим, — успокоил ее Рустем.

— Как стемнеет… часов в девять приходите к калитке, через которую вошли, я выйду и все расскажу. Сегодня я здесь дежурная.

— Мы придем, — заверила ее Яна.

Лидия Михайловна встала, давая понять, что разговор закончен.

Дальше Яна провела самые длинные и самые нудные полдня в своей жизни. На Рустема накатил очередной приступ меланхолии. Не было ничего, к чему бы он не придрался. Вода в реке была слишком холодная и грязная, рыба могла быть пираньей.

— Бери больше! Здесь плавают акулы, — огрызалась Яна.

Температура на улице ему казалась то высокой, то низкой, и отовсюду шел сквозняк.

— Это не сквозняк, это буран или ураган, — уверяла его Яна.

Поужинать они зашли в местное и единственное кафе.

— Здесь нет кондиционера, — сразу же отметил Рустем.

— Здесь не знают такого слова, — сообщила Яна. — Как люди раньше жили на Руси?

— Я живу в двадцать первом веке.

— Я бы не назвала твое существование жизнью, — огрызнулась Яна.

— Так покажи мне полноту жизни, отдайся полностью моему излечению, то есть мне!

— Прекрати меня домогаться, переключись на что-нибудь другое.

— На что? Ты — лучшее, что здесь видит глаз. Не на этих же мух смотреть? Грязное кафе! Интересно, а лицензия-то у них есть на эту деятельность?

— Ага, может, повар болен сальмонеллезом? — вторила ему Яна, явно издеваясь.

— Чем? Чем? Ужасно звучит!

— Не важно, но понос и рвота будут изматывающими, — пообещала ему Яна.

— Это ужасно! — побледнел Рустем.

Они сидели за столиком на двоих на улице под деревянным навесом. Им открывался милый сельский вид на речку и зеленый уютный пригорок с молодыми деревьями.

Яна видела бабочек, бирюзовую гладь реки, солнечные игривые блики от мелкой ряби волн, слышала щебет радующихся птичек, а обоняние щекотал прекрасный аромат свежеиспеченного хлеба. Настроение у нее было выше всех похвал, если бы не кривое лицо Рустема напротив.

— Просто удивительно, у тебя же такое красивое просто идеальное лицо, а настолько оно сейчас неприятное, холодное и отталкивающее.

— А что здесь может быть приятного? Сидим в какой-то глуши, ждем, отравят нас или нет, — ответил он, — эти комары, мухи, песок с реки в твоей тарелке. Тебе что, нравится?

— Вполне! Идиллия с природой! Мы все родом оттуда.

— Я нет! — отшатнулся Рустем.

— Ага! Ты родом из мест, где унитазы золотые и все опутано компьютерными сетями.

— Не зли меня!

— И не думаю! Я говорю правду! И не говори мне, что многое перенес, что не по своей воле дошел до жизни такой!

— Я никогда об этом не говорю! Я не вспоминаю, вернее, не помню об этом.

— А знаешь, почему не помнишь? Потому что не хочешь! Я тебе точно говорю! Ты сам, вернее, твое подсознание, поставил заслонку от чего-то, о чем ты не хочешь знать!

— А почему я должен напрягаться и узнавать то, чего не хочу? Наверняка там нелицеприятные факты!

— А ты боишься? В прошлой жизни ты трусом не был!