Шрифт:
Темнело. Вдруг «Победа» встала на полпути. В окошко просунулась голова милиционера в шапке-ушанке, которому шофер предъявил какой-то документ.
Милиционер, взглянув в салон «Победы», отдал честь.
Машина тронулась дальше.
Отец Андрей увидал, что они подъехали к какому-то черному дому, у которого толпились милиция и военные.
Шофер заглушил мотор, вышел из машины и открыл перед батюшкой дверцу.
Тот вышел, отупело осматриваясь. Взгляд упал на табличку, прибитую под крышей деревянного дома: «ул. Чкалова, 84».
На крыльце стоял Кондрашов без шапки, какой-то возбужденно-взмыленный, как будто только что вышел из бани. Даже выбитый левый глаз приоткрылся шире обычного и поблескивал при свете фар бутылочным веселым стеклом.
Бросился к настоятелю и страстно пожал ему руки.
– Потрясающая проповедь... Потрясающая! Значит, нет чуда, отец Андрей?
– Нет, – отрезал священник, сам заражаясь его экзальтацией.
– Определенней, определенней! – заорал Кондрашов, и даже слюни брызнули с его губ. – Нет и никогда не было! Никаких чудес! Ни хождения по водам, ни воскресения Лазаря... Ничего этого нет. Повторите!..
– Да оставьте вы меня, ради Христа! – И отец Андрей с силой оторвал руки уполномоченного от рукава своего пальто.
– Нету чуда... Кроме электрификации и газификации! Лампочка Ильича... вот это чудо! Ведь так вы примерно сказали в своей проповеди?
– Отойди от меня, сатана! – И настоятель хотел уже сбежать с крыльца.
Но Михаил Борисович как-то ловко поймал его и, обхватив за талию, насильно запихнул в избу.
Подгоревший с одного бока абажур с пыльной лампочкой внутри делал свет рассеянным, непрочным...
Настоятель напряг глаза... Перед ним была веселая ситцевая занавеска в цветочек, которая отделяла кухню от комнаты.
Ему стало вдруг мучительно-страшно. Он почувствовал, что за занавеской кто-то стоит.
Священник опустил глаза, уставившись в пол... Из-под ситца выглядывали два дамских башмачка.
Кондрашов сглотнул, подавляя волнение. Веселость его испарилась. Он как-то спал с лица, сделался меньше, незаметнее. Стало слышно, как в его животе забурчало...
Раздвинул занавеску дрогнувшей рукой.
Перед отцом Андреем стояла фигура в белом, по пояс укутанная простыней. Возможно, это был манекен.
Михаил Борисович взялся за простыню и отодрал ее от лица стоявшей. Именно отодрал, потому что ткань прилипла к коже в нескольких местах.
Отец Андрей поглядел девице в лицо...
Татьяна стала совершенно седой. Веки почернели. Нос сделался острым, как у птицы. К животу своему она прижимала какой-то липкий клубок непонятного происхождения. Она была похожа на старика-схимника, одетого в женское платье.
Ноги у священника подкосились.
Он грохнулся на пол, потеряв сознание.
7
Его привели в чувство склянкой с нашатырем. Тогда нашатырем, как и тройчаткой, лечили все – от мигрени, насморка до зубной боли.
Отец Андрей повел глазами, увидев над собой сконфуженное лицо Кондрашова. Подумал, точнее, ощутил, что Михаилу Борисовичу, должно быть, стыдно за него. Что он такой впечатлительный, слабый, безвольный.
Не извиняясь, встал на ноги. Пошел на двор, пошатываясь, нетвердо. Глотнул на крыльце свежего воздуха.
Кондрашов за его спиной сделал знак шоферу, и тот открыл перед батюшкой дверцу «Победы».
Тот сел на заднее сиденье, покрепче запахнув на груди пальто.
– Куда вести? – спросил его шофер.
– Прямо, – ответил отец Андрей.
Шофер согласно кивнул, «прямо» означало, что настоятель едет к себе домой.
Они миновали на машине одно милицейское оцепление, затем второе. Отец Андрей увидал у этого второго кордона человек пятнадцать зевак, которые что-то спрашивали у милиционеров, а те угрюмо молчали.
Шел мокрый снег, тяжелый, набухший, и быстро падал на землю
– Вы куда свернули? – спросил вдруг батюшка с тревогой.
– На Куйбышева. Вам же домой надо...
– Да не домой. Я на вокзал еду, – объяснил ему отец Андрей.
Шофер с готовностью развернул «Победу» и поехал в другую сторону, потому что ему, в общем-то, было все равно, ехать ли к храму Всех Святых или трястись на железнодорожный вокзал.
...В зале ожидания, несмотря на поздний час, все скамейки были заняты. Люди стояли, сидели, лежали, подложив под голову баулы и деревянные чемоданы. Кто-то храпел. Плакал грудной ребенок, мать кормила его, стараясь заслониться левой рукой от нескромных людских глаз.