Шрифт:
– Да, да... Город бурлит... Как стакан газировки... – уполномоченный задумался, беззвучно шевеля губами и как бы разговаривая сам с собой.
С его лицо сошла экзальтация, он как бы провалился в какую-то неведомую для отца Андрея яму.
Подошел к врытым в землю качелям, сел на них и несколько раз качнулся. Железо жалобно заскрипело.
– Это ведь не я... – пробормотал он вдруг. – Детская площадка на месте кладбища и все такое... Это он! – И Михаил Борисович поднял указательный палец вверх.
Спрыгнул с качелей и отряхнул руки.
Отец Андрей инстинктивно посмотрел в небо. Оно было подернуто низкой, как вата, облачностью и смотрелось вполне равнодушно, даже враждебно всякому живому существу.
– Мы то с вами думали, что покойный генералиссимус... царство ему небесное... людоед и душегубец... Что хуже уже не будет... Но нынешний Первый вообще без тормозов... – зашептал Кондрашов страстно, уводя батюшку прочь, подальше от будущей детской площадки и мрачных, как жесть, рабочих. – Для нынешнего нет авторитетов. Он такое накрутит, столько напылит... Ему бы гопак танцевать и галушки жрать! А он туда же... В политику попер!
Михаил Борисович тревожно оглянулся, чтобы убедиться, не подслушивают ли их.
– А я... за одно разоблачение Берии сказал бы ему спасибо, – пробормотал отец Андрей.
– Чепуха. Обычная борьба за власть, – махнул рукой уполномоченный.
И он был вполне искренен. Хотя не мог сказать всего, что обрушилось вдруг из Москвы. А этим всем был февральский доклад Хрущева, то ли читанный им прилюдно на съезде, то ли не читанный (говорили по-разному), но разрушавший сердцевину власти, которая худо-бедно держала страну. Сам Михаил Борисович доклада не видел, и ему тогда же шепнул на ухо один из секретарей обкома, что Сталин, оказывается, был редкой сволочью. Кондрашов с этим, на всякий случай, согласился и уже вечером отправил письмо куда следует с изложением данного мнения в сем опрометчивом со всех точек зрений разговоре. Каково же было его изумление, когда через три недели письмо пришло к нему обратно с чьей-то размашистой резолюцией: «Никогда такого больше не пишите!» И здесь Кондрашов понял: начался гопак, гопак со всей страной и со всеми ветвями власти, которые хлопали друг о друга, будто в ладоши били, поддерживая неистовый танец Первого секретаря ЦК КПСС.
– Вы что-то хотели сказать про храм, – напомнил ему настоятель.
– А... про храм... – Михаил Борисович остановился, вспоминая, что же он собирался сказать и во что именно втравить настоятеля. – Вы ведь читаете проповеди по воскресеньям?
– Нет.
– Почему же?
– Вы сами запретили мне проповедовать.
– Ах да, – вспомнил Кондрашов. – Но теперь разрешаю. В ближайшее воскресенье скажете вот что... Что чуда на Чкаловской нет и быть не может. Приведете аргументы. Выставите резоны. Вот, собственно говоря, и все.
– Зачем? – спросил после паузы отец Андрей.
– Затем, что вас в городе слушают.
– И что тогда?
– Тогда... Приостановим строительство. Не станем закрывать храм. Годик-другой продержитесь, а там... – И Кондрашов мечтательно вгляделся вдаль, где чернели трубы металлургического завода. – Там, может, обстановка в стране изменится. Время сейчас быстрое... Все меняется с невероятной скоростью... Старушка Земля вертится все быстрее. Вы поняли, о чем идет речь?
– Так есть чудо на Чкаловской или нет? – спросил настоятель.
– Конечно, нет.
– Поклянитесь! – потребовал отец Андрей.
– Не могу. Не могу нарушить заповедь Блаженства: «Не клянись и не лжесвидетельствуй».
– А что есть?
– Слухи. Ведь до чего дошло... Будто прошел через кордоны к окаменевшей девице какой-то старичок... В избу ворвались, а старичка-то и след простыл. И был этот старичок... кто бы вы думали? Николай Угодник!
– Да знаю я, – махнул рукой отец Андрей. – Мне одна прихожанка об этом рассказывала!
– Прихожанка? Имя, фамилия! – хищно вцепился в него Кондрашов.
– Извините. Забыл. Седенькая такая... – ушел от ответа настоятель.
– Седенькая? Найдем, – пообещал Михаил Борисович. – Всех седеньких процедим и пропустим. А проповедь вам мой секретарь напишет. И послезавтра завезет. Идет?
– Нет уж. Давайте я лучше от себя, – начал сопротивляться отец Андрей.
– Никакой отсебятины! Напишет. Напишет... – И уполномоченный крепко сжал руку батюшки. – Хотите свежий анекдотец? Летит Хрущев в самолете, а за окном – грозовой фронт, молнии сверкают, тряска страшная. И самолет совершает вынужденную посадку в городишке, где даже нет, извините за выражение, приличного клозета...
– Извините, мне нужно идти, – нервно прервал его отец Андрей.
– Да вы дослушайте. Сажают его на военном аэродроме, а там...
– Всего вам доброго, – пожелал настоятель.
– И вам того же. А проповедь вам привезут, не беспокойтесь, – прокричал ему в спину Кондрашов.
Отец Андрей зашлепал к своему дому.
Михаил Борисович с отвращением посмотрел на облезшее золото куполов храма. Заметил, что тракторист, равняющий кладбище, прекратил работать, даже высунулся из кабины и с восхищением глядит на приехавшее начальство.