Шрифт:
– Славно, – саркастически пробормотал Николай. – Очень славно... Вы ведь партийный?
– Не перебивай! – прикрикнул на него Альберт Витальевич. – Я ведь дочитал твою дрянную статью до конца, и ты дай мне договорить!
– Дам. Вы только не волнуйтесь!
– Поскольку здесь все глядят друг другу в рот, все следят друг за другом, оговаривают и судачат, задача вожака: умиротворить зверя. Убаюкать, ублажить, убедить его, что все в порядке, что он живет лучше всех. И есть одно лишь чудо в его жизни – материально-технический прогресс. Я предлагаю тебе единственно возможное. Разоблачить увиденное в Гречанске целиком и полностью. С естественнонаучных материалистических позиций. В век атомной энергии, телевидения и радио нет сенсорного ступора. Не было никакой депревации. И не могло быть. А на нет – суда нет.
– Но вы же сами сейчас сказали... Разоблачить увиденное, – пробормотал Николай, морща лоб. – Значит, признаете, что оно, это увиденное, – есть. Его можно попробовать, ощутить... Как же можно разоблачать то, что есть?
– Можно. Если поставить перед собой именно эту благородную задачу.
– Я так не думаю, – медленно произнес Николай. – Вся ответственность за зверя лежит на том, кто держит его в клетке. Любой за железными прутьями озвереет. Посади в клетку француза, дай ему баланды, надень тяжелый ошейник, и он, этот цивилизованный француз, поклонник Рембо и Ренуара, читающий за кофе «Пари матч» и моющийся два раза в день, покроется волосами, станет перестукиваться с соседями, будет мочиться в угол, пускать слюни и завоет, завоет, как серый волк... Сука вы после этого, Альберт Витальевич!
– Я? – слегка опешил главный.
– Вы. И такие, как вы. Феодалы. Вам бы молиться на стадо, с которого вы стрижете шерсть, ибо за счет него вы существуете. Так нет, вы его еще и презираете, это стадо. Унижаете вечно! Даете понять полузверю: «Ты – зверь, и сиди тихо!» Приоткройте клетку! Воли... Воли дайте! – внезапно заорал он. – Волю дайте, суки! Или мы вам всем головы посшибаем!..
Сверху посыпалась штукатурка. Испугались оба. И тот, кто сидел за столом, и тот, кто по-театральному ввел сам себя в раж.
– Дурак ты, Артемьев, – сказал главный тихо. – И без стетоскопа видно всю твою дурь.
Он протянул ему рукопись.
– Мы оба понимаем, о чем говорим. Или переделывай в корне свою писульку и чтоб в конце дня она лежала передо мной в надлежащем виде. Или...
– Я подумаю, – пообещал Николай, успокаиваясь и сгребая свои листы в охапку.
Вдруг порывисто подошел к письменному столу, за которым сидел Альберт Витальевич. Тот инстинктивно втянул голову в плечи, потому что ему показалось, что Николай сейчас начнет его бить. Но Артемьев вместо этого оттянул на себя портрет Хрущева и заглянул...
Вопреки ожиданиям, второго портрета не было. Вместо него он заметил инвентарный номер «665» и паутину, которую уже успел свить ловкий паук.
10
– Меня выставили, – сказал он, бросив на стол портфель. – Финита ля комедиа.
– Откуда? – не поняла жена.
– Из газеты. Только что написал заявление. По собственному желанию.
Не раздеваясь, Артемьев сел за стол, уставился в окно и неожиданно рассмеялся.
– Из-за этой статьи? – спросила Наташа.
Николай промолчал.
– ...так ты была у онколога? – вспомнил он вдруг.
– Что?
– Ты должна была позавчера сходить к онкологу... Была или нет?
– Была... – неохотно призналась жена.
– И что же?
– Ничего страшного. В кишечнике найдены какие-то полипы. Они и мешают мне есть.
– А дальше?
Наташа пожала плечами.
– Бред, – сказал Николай. – «Какие-то полипы...» Ничего не понятно!
– Не волнуйся... Скажи лучше... Было ли чудо в Гречанске?
– Нет, – ответил он жестко. – Какое чудо? Только голая медицина. Клинический случай.
– Врешь, – сказала жена. – Чудо все-таки произошло.
Она подошла к нему, взъерошенному и дерганному, крепко обняла и прижала его голову к своему животу. Внутри него было тепло и никаких полипов не чувствовалось.
– Чудо – то, что ты развязался с этой газетой. Ты теперь свободен. Ты можешь писать романы, повести... Тебя ничего не связывает. Разве это не чудо?
– А на что жить будем? Питаться манной небесной?
– Поедем в деревню к маме. Как-нибудь проживем... Слава тебе, Господи! – И Наташа истово перекрестилась на окно в морозных разводах, хотя в церковь не ходила и не знала туда дороги. – Чудо... Это – верное чудо!
МАРТ
1
С ночи капала на карниз и тарабанила в окошко случайно-мутная капель. Над городом висела непроглядная мгла, и дым от металлургического завода не уходил вверх, а прижимался по-пластунски к земле, и нельзя было дышать, и воздуха не хватало.