Его телохранители, как обычно, стояли вдоль стен. Блестящие латы играли солнечными зайчиками, пробиравшимися сквозь цветные стекла витражей. Постельничий Константин дал знак, легат Иоанн повторил его, и в открывшуюся дверь втолкнули всех троих. Двое стражников вошли следом, гоблин, отряженный в конвоиры, остался за дверью снаружи.

Все трое стояли перед креслом папы Бастиана. Все трое были в той же одежде, в которой участвовали в боях. Конечно, без доспехов. Оборотни — мужчина и женщина — находились в достаточно хорошем состоянии, раны были на удивление незначительны. Лука же был бодр и свеж, как с неудовольствием отметил про себя Бастиан.

— Величайший! — выступил вперед легат Иоанн и широко повел рукой, указывая на пленных. — Вот они, гнуснейшие, выступившие против великого Рима. Зверь из преисподней не захотел сражаться с ними, посчитал лучшей участью для себя умереть, но только не унизиться борьбой с ними…

Папа Бастиан остановил его движением руки. И насмешливо сказал:

— Ты не прав, благородный Иоанн. Перед нами не преступники, перед нами герои. И величайший герой — наш гость Лука. Он убил зверя, о котором много поколений ходили ужасные слухи. Никто и помыслить не мог, что простой человек может это совершить. Любезнейший брат наш Лука достоин награды и нашей благосклонности. Убить зверя — это подвиг, но одним своим появлением в городе и на арене выявить всех наших недоброжелателей — этот подвиг вдвойне. И не просто выявить, но и позволить зверю уничтожить их, дожидаясь конца с поистине божественным хладнокровием, — это уже неоценимо, это действительно достойно героя. Христос Всеблагий помог нам победить внутренних врагов. И за это благодарность простому человеку Луке и верным его рабам кошке и собаке по имени Лайма и Лок.

Все было как в тумане, и туман продолжал сопровождать их по коридорам дворца обратно в темницу. Впереди шел начальник полиции легат Иоанн, затем двое гвардейцев папы Бастиана, позади сопел гоблин, опираясь при ходьбе на рукоять огромного топора, замыкали шествие еще шесть центурионов. Охраны явно прибавилось, к папе их вели трое.

В коридорах был полумрак, время от времени встречались застывшие солдаты, охранявшие покой власти, статуи святых в нишах чередовались с иконами, лампады распространяли сладковатый запах масла и ладана, все казалось безнадежным, и странно было видеть воодушевление и надежду в глазах идущих рядом товарищей.

Куда их вели? Сначала Лука предполагал, что они возвращаются в темницу. Когда же они пропустили нужный поворот, стало ясно, что для них приготовлено иное. Они спустились в подвал и снова шли по коридорам, теперь уже голым, каменным, освещаемым вперемежку факелами и светильниками. Факелы чадили на стенах, круглые лампы разливали голубоватый свет на потолке. Их тени, то удлиняясь, то укорачиваясь, преследовали их по стенам и на полу. И не ладаном пахло — чад наполнял и коридор, и душу.

Но на лицах Лаймы и Лока Лука продол читать надежду и спокойное ожидание.

За поворотом коридора внезапно возникли темные и неподвижные фигуры гвардейцев. Желтое пламя факелов плясало в полированных нагрудниках и на обнаженных лезвиях мечей. Стражники остановились вслед за легатом. Гоблин сделал лишний шаг, едва не сбив Лока. Засопев, он стукнул рукояткой топора о пол, затем перехватил оружие поудобнее и взял на изготовку. Широкое лезвие уставилось на Луку. Легат Иоанн внимательно рассматривал стену. Найдя что-то известное ему, он надавил большим пальцем. Замаскированная под стену толстая панель медленно отъехала в сторону. За ней скрывалась небольшая комната, почти ниша, с очень гладкими настенными панелями, в которых отразились лица и фигуры, такие же серо-голубые, как и металл стен. Пахнуло холодом, явно мнимым. Все молчали.

Легат Иоанн вопросительно взглянул на Луку и отступил на шаг. Потом кивнул в сторону ниши. Гвардейцы вытащили мечи, а гоблин шумно вздохнул и хрустнул суставом. Лука, оглянувшись на Лайму и Лока, пожал плечами и шагнул в нишу. Сопротивляться все равно было бесполезно, да и смысла не было. Комнатка, казалось, ничем не угрожала. Разве что запрут. Поменяют одну темную камеру на другую, только отшлифованную до зеркального блеска.

Они зашли и повернулись, глядя на приведших их сюда тюремщиков. На лице легата застыла улыбка. Он поднял руку и продекламировал:

— Вот нечестивые были чреваты злобой, рыли ров и упали в яму, которую себе приготовили, злоба обратилась на их головы, и злодейства упали на их темя. У врага совсем не стало оружия, и погибла память их с ними.

В этот момент панель стала возвращаться на место, отсекая их от коридора, и волнение, которое внезапно испытал Лука, быстро покрыло его ледяным плащом, сжало суставы и дергало пальцы. Он быстро взглянул на друзей, они испытывали нечто похожее. Лайма успела улыбнуться ему, прежде чем панель окончательно закрылась.

Погас свет. Лука тщетно пытался справиться с раздувшимся, преувеличенным временем. Стало трудно дышать. Вдруг снизу подхватило; закружилась голова, и чья-то рука, кажется, Лаймы, судорожно схватила его за плечо. Головокружение усилилось, ноги уже не держали, колени подгибались, и пришлось сесть на корточки, чтобы не упасть. Рядом присела Лайма, судя по тому, что рука ее продолжала сжимать плечо. Это странное и пугающее состояние продолжалось так долго, что к нему стоило уже привыкнуть. На самом деле все, наверное, длилось секунды.