Лука был в растерянности. Еще немного, и обе стены сойдутся, их перемелет, словно зерно жерновами.

Полетели камни, пращники метали снаряды со стороны фаланг. Сражение начиналось по всем правилам. Сблизившись настолько, чтобы хорошо различать лица, обе вражеские стены остановились. Каждый осознавал, что шаг вперед означал прикосновение к смерти. Здесь еще была жизнь, было пусть мнимое, но ощущение безопасности. А там, дальше, все превращалось в гадание на костях, и жизнь становилась легче пуха, сдуваемого самым слабым ветерком.

Луку, Лайму и Лока словно бы не замечали. Дикий рев ворвался в уши Луки. Занятый своими мыслями, он перестал слышать толпу. По обе стороны Лука видел руки, груди, мелькавшие ноги ринувшихся в атаку людей и лесных. Лука схватил за руку Лайму, крикнул Локу, чтобы тот следовал за ними, и кинулся вдоль надвигающихся стен. Ему хотелось успеть проскочить до того, как стены врагов сомкнутся в сече.

Почти удалось: в последний миг, когда до высокой стены, огораживающей арену, оставалось едва ли не десяток шагов, Лука увидел длинный наконечник копья, готовый пронзить бок Лаймы. Он ударил тяжелым топором по древку, лезвие едва не завязло в твердом дереве, но выбило оружие из рук нападавшего, и Лайма была спасена. Могучий мужчина, казавшийся больше от лат, оттопыренных на боках, выпустив древко копья, бил окованным краем щита в голову низкорослого Луки. Пригнувшись, удалось избежать потери сознания. Отскочив, Лука замахнулся топором и вдруг увидел в глазах нападавшего узнавание. Мелькнула растерянность, удивление — и тут же ликование. Бывший враг сделал шаг вперед к тому, кто стал для него символом и знаменем, но второго шага сделать не смог. Со страшной быстротой мелькнула покрытая рыжим мехом звериная лапа, и острейшие когти рванули шею.

Торчали во все стороны разорванные сухожилия, хрящи, из горла хлынула кровь, но на Луку еще смотрели глаза, в которых не успел погаснуть восторг, но уже гасла жизнь… Лайма, вмиг ставшая зверем, тут же кинулась на кентавра, летящего с выставленным на Луку копьем, вцепилась передними лапами, а задними одним ужасным рывком, словно консервным ножом, разорвала бок.

Все смешалось вокруг, все стало непонятным разуму, все замелькало, словно пятна в ослепленных глазах. Не стало вокруг ни людей, ни лесных. Каждый из людей стал врагом, которого приходилось убивать из-за Лаймы и Лока, а тем двоим приходилось убивать своих и читать в последний миг обиду и непонимание в глазах умирающих собратьев… Война, смерть, дикость…

Не успевая понять и запомнить, как в кошмарном сне или в бреду, вырванный откуда-то чей-то шлем, чей-то на миг ставший доступным живот, чей-то оскаленный рот, чьи-то выпученные глаза, чьи-то ноги, едва прикрытые поножами, чьи-то когти и зубы — били мечом, били топором, терзали клыками и когтями, снова топором, цепным кистенем, метавшим железное бугристое яблоко в головы, шлемы и хребты, а как он в руке оказался — непонятно…

Всей горечью обиды за тяжелую жизнь, всей злобой людей, над которыми чинят несправедливость, всей нерастраченной ненавистью, яростью и злобой, накопленной в постоянном ожидании прихода охотников за телами, лесные и люди ударяли друг в друга, погружали железо в податливые тела и горели восторгом, что Создатель, и в самом деле воплотившийся в молодом карлике Луке, оказался рядом, где-то на арене воодушевляет собратьев на подвиг и смерть во имя лучшей жизни, жизни без угнетения и страха, жизни без мучительно ненавистных лесных или каменщиков.

В битве люди забывали, что вышли на поле, выступив тем самым против святейшего папы, а лесные забывали, что их словно скот выгнали на поле умирать на потеху римлянам. Сейчас не было противников государя и не было пленных рабов — были люди, смертельно ненавидящие зверей, возомнивших себя богоравными творениями, и были лесные, знавшие, что они созданы из того же материала, что Адам и Ева, но волею древних принявшие облик мифических существ. Вины не было ни в ком, но ненависть в каждом делала всех одинаково дикими, делала зверьми.

Лука внезапно оказался в полном одиночестве. Вокруг него будто бы возник невидимый барьер, мыльный пузырь неслыханной прочности, внутри которого он и плыл среди сражающихся: умирающих и убивающих друг друга. Зачем, почему?..

Он остановился, забыв о битве, которая к нему уже, кажется, не имела отношения. Нет, все, что находилось за этой невидимой границей, накрывшей его, продолжало жить, сражаться, убивать. Но здесь, внутри, лесные и люди, терзавшие друг друга, казались тенями, призрачными контурами, которые, двигаясь как и прежде, проходили мимо него, сквозь него, помимо него.

Внезапно он осознал, что изменилось еще кое-что: его гость, полгода как поселившийся у него в голове, неожиданно вышел из своего укрытия, он был рядом, почти потеснив его самого, и от его непонятного существа исходили тревога и удовлетворение. В этот момент Лука наконец-то догадался, что изменения вокруг исходят как раз от пришельца: боясь и за себя, и за Луку, с которым стал уже одним целым, сделал что-то с внешним миром, воздвиг между ними и гладиаторами непреодолимую преграду.

Это понимание пришло само собой, но сейчас даже не взволновало. Все помыслы Луки были направлены вовне, его внимание было приковано к товарищам и врагам, а собственные превращения лишь были отмечены. Он смотрел на то, что творилось вокруг него.

Сбив, растоптав противника, враг рычал, как хищный зверь, загнавший добычу. Упавший еще пытался достать ножом ногу врага, вцеплялся зубами в горло такого же поверженного. Умирающий, забыв о том, что навсегда теряет жизнь, тратил последние мгновения, чтобы еще немного потешить ненависть. И не мог — слишком велик был запас.

Бой смешал врагов, сражающие разбились на отдельные кучки. Строя не было с самого начала, а теперь не существовало и линии фронта. Постепенно и совершенно стихийно организовывались отряды внутри этой убивающей друг друга массы людей и лесных. Ветераны-люди наслаждались мягкостью тел, куда вонзались их мечи и копья, и сами себе казались волками-оборотнями с зубами-мечами, когтями-кинжалами. Другие уже были оборотнями и могли лишь мстить подражающим им. От крови, обильно лившейся из ран, в воздухе над ареной сгущался почти невидимый, но невыносимо пахнущий туман.