— Ты смеешься надо мной, — с горечью сказал Лука. — Какой из меня Хозяин? Разве тянет на мессию тот, кто с детства боялся собственной тени?

— Я не замечала, чтобы ты чего-нибудь или кого-нибудь боялся. Теперь, когда мы все равно стоим на последнем пороге, я могу сказать, что не встречала более смелого воина, чем ты. Ты напрасно клевещешь на себя.

Наступило долгое молчание. Слышны были осторожные шаги стражника в коридоре, потом его кашель. Откуда-то издалека слабо, но ясно доносилась музыка — веселая и беззаботная.

Лука, пошевелившись, скрипнул стулом.

— А что это за дракон, о котором распинался этот сморчок, хозяин школы?

— Не знаю, только думаю, ничего хорошего они нам не приготовили.

— Нам? — удивился Лука.

— Конечно. Ведь мы все выйдем послезавтра на арену. Ты, я, Лок. А еще все наши, оставшиеся в живых после битвы с рыцарями. Рыцари гонят пленных для триумфальных игр. Так что мы встретимся на арене и с эльфом Сэмом, и с епископом-волхвом Салемом, и с гоблином Метафием… если только они уже не погибли и не переработаны в подарки на ближайшем Конвертере.

— Я не хочу биться на потеху равнодушным. Мне страшно…

Тронный зал дворца папы-императора Бастиана назывался Залом Мудрости. Огромное помещение уходило ввысь обширным куполом еще старой постройки. Собственно, все большие здания были построены так давно, что память не сохранила даты. А написанное, все книги с планами и чертежами, с рвением уничтожалось в эпоху разорения Смутного времени.

Но сохранились росписи, тайна красок которых была утеряна вместе с прочими достижениями предков: никакими стараниями не удалось уничтожить прежнюю мозаику, ее лишь дополнили новым сюжетом, старательно намалеванным поверх бывшего. Папа-император, скользнув скучающим взглядом поверх склоненных голов придворных, пошел еще дальше и остановил глаза на куполе. Сухое, строгое лицо смотрело громадными глазами в звездное небо, куда были направлены все устремления не только изображенного на куполе, но и многих других. Это была воплощенная в изображение мечта; впалые щеки и жесткие складки сухого рта как нельзя лучше подошли для этого нового замысла. Папа-император Бастиан не знал художника, который пририсовал нимб вокруг головы Господа, не знал и того своего предшественника, которому пришла в голову мысль изобразить рядом с Христом и Матерь Божью. Но теперь Оба устремляли взоры Свои в неведомую даль, куда и надлежит стремиться рабам земным.

Утомившись смотреть вверх, Владыка опустил взор на склоненных подданных. Сановники и чиновники пришли доложить о мерах по проведению праздника и услышать указания по поводу чествования рыцарей, победивших малое войско лесных. Вернее, сброд, возомнивший себя войском и, конечно, не устоявший перед организованным воинским отрядом союзников-рыцарей.

Во дворце папы-императора было многолюдно во время приемов. К двум сотням слуг, прислужников и прислужниц добавлялись сопровождающие сенаторов, судей, воинских и полицейских начальников. Сановники и чиновники предпочитали близость духовной и административной власти в лице папы-императора, чтобы и самим ощущать свою отличность от всех тех, кто находится где-то внизу. А уж тем более от нелюдей, лесных, которых так много пригнали с собой союзники-рыцари.

Но была еще одна причина, заставлявшая знать тесниться возле престола папы-императора. Это смутная тревога о наступающих временах, о событиях, несущих перемены, и вряд ли лучшие. Люди старались не думать ни о Бешеном Юре, ни о грядущей войне. На словах все радовались победе рыцарей, но каждый понимал, что воинское счастье может в любой момент повернуться спиной. Привыкшие за столетия жить в относительной роскоши, привыкшие к мирной жизни и вере в безопасное будущее сановники с возрастающей тревогой воспринимали любой намек на возможные перемены в спокойной жизни. Сказано ведь, от Конвертера не убежишь. Папа-император был символом и гарантом их благосостояния, гарантом их высокого статуса, гарантом самой жизни. Здесь, в тронном зале, под грозным и неусыпным оком Христа и Девы Марии всех охватывали спокойствие и вера.

До сих пор.

Папа-император Бастиан понимал чувства людей. Когда-то и он сам вот так же прятался за спинами других сановников, чтобы в один из дней воспользоваться своим положением и стать лучшим среди лучших. Другие не смогли, а у него хватило сил. Другие не имели такой веры в себя, не верили в свое необычное происхождение от Хозяина, а он, Бастиан, решился.

А теперь новый претендент явился в Рим, являя собой новую и, кажется, самую большую угрозу для трона и государства. Потому что символом государства и трона был его святейшество папа Бастиан. И именно ему угрожало появление уродца по имени Лука.

Это если верить пилигриму Эдварду.

Но ведь и он, папа Бастиан, был в свое время в таком же подвешенном положении, как этот Лука. И так же точно его жизнь висела на волоске, и он в свое время вынужден был без надежды выйти на арену доказывать свою силу и удачу.

Государь шевельнул бровью, и немедленно по сигналу церемониймейстера все пришло в движение. Раздались сигналы труб, музыканты после первых аккордов стали играть тише, вперед вышел постельничий Константин и объявил начало приема.

Константин был единственный, кто помнил папу еще искательным и льстивым слугой дворца. Бастиан не стыдился своего прошлого, потому что давно усвоил простую истину: только раб может стать Властителем. Гордых и непокорных сминают еще на первых шагах к трону, Власть любит искренне преданных и искренне покорных, всех остальных перемалывают жернова страха. Константин никогда ни на что не претендовал, он любил свою дочь, ставшую женой правителя, а потом, после ее смерти, перенес свою любовь слабого человека на ее бывшего мужа, папу Бастиана.