Жарко; солнце уже клонится к горизонту, но вечерний жар все еще силен. На запах крови и разгоряченных тел слетелись мухи, и мечется темный рой над зрителями и бойцами. Разъяренный гоблин сорвал сетку и стал теснить противника, раскручивая над головой тяжелый шар. Теперь никто не мешает двум врагам. У Луки в руке меч, но летающий шар мешает подступиться ближе для удара. Гоблину трудно дышать из-за продолжавшей литься крови, но его душит ярость из-за невозможности достать мелкого, но юркого противника. Желание закончить бой так сильно, что гигант, забыв об осторожности, бросается вперед, путается ногами в брошенной ранее сети и падает.

Лука сразу остыл. С первых же секунд схватки, подхваченный боевым вихрем, он забыл о том, где он, зачем и почему ему надо сражаться с этими незнакомыми ему лесными. И вдруг очнулся; со всех сторон он видел жадные, очарованные чужой смертью глаза, даже старик-хозяин наверху за парапетом забыл, что перед ним протекает обычная казнь, свершаемая по воле сильных людей, зачем-то пожелавших такого исхода, тоже смотрит, завороженный зрелищем.

Гоблин тяжело поднялся на ноги. Утирая кровь, он размазал ее по лицу. Латы на груди лакированно блестели, со стороны могло показаться, что он ранен смертельно. Гоблином владело одно желание: убить. Он не думал об опасности, он перестал защищаться, бросил щит, забыл поднять свой страшный цепной кистень и готов был голыми руками рвать врага. Потом опомнился; пошарил кругом взглядом и нагнулся, чтобы поднять оружие.

Лука, оторвав взгляд от противника, снова оглядывает зрителей. Гладиаторы и тренеры свистят, кричат, машут руками, подбадривая врагов. Хозяин на стене, поймав взгляд Луки, энергично опускает большой палец. Он уже верит, что Лука сможет победить, и заранее радуется, что, исполнив приказ, может сохранить прекрасного бойца. Он машет рукой, словно не палец, а нож вонзает в чью-то плоть. Он тоже требует смерти.

Апатия овладевает Лукой. Он поверил, что победил, поверил, что противники не способны его одолеть, и упадок сродни тоске охватывает его. Все это время — с тех самых пор, как его выдернул в мир пилигрим, — он выполняет чужую волю. Он убивает, его хотят убить — зачем, почему? Сейчас ему стала безразлична даже собственная жизнь.

Бросив на изрытый ногами сражающихся песок свой меч, он поворачивается и уходит.

В ту же секунду за спиной раздается тяжелый топот, Лука отпрыгивает в последний момент и, пропустив великана, подставляет ему ногу. Его кость едва не хрустнула, смятая тяжелыми голенями гиганта. Но повезло; гоблин снова падает. Шлем слетает и откатывается в сторону.

Увидев так близко незащищенный затылок, Лука, забыв недавние мысли, бросается к гоблину, хватает лежащий рядом шар и бьет этим шаром в рыжий затылок врага.

С ненавистью и презрением оглядев ревущих от восторга зрителей, он поворачивается и уходит. Луку никто не останавливает, лишь стражники, пропустив его, идут следом, словно почетным караулом провожая до дверей камеры.

Вечером после ужина загремел засов, и в камеру к Луке пришли гости. Первым вошел метис Артур, быстро оглядел углы, стараясь не смотреть на Луку, и отступил, пропуская остальных.

Небольшая камера, где и одному было тесновато, заполнилась до отказа. Всегда тусклый, но никогда не выключавшийся светильник над входом освещал грязноватое помещение, серое одеяло на постели и стул возле ящика, служившего столом. В камере стоял едва уловимым запахом плесени и витавшей где-то за порогом смерти.

Вошедший следом за Артуром хозяин огляделся, ища место, где сесть, но тут же передумал и остался стоять. Третьим был пилигрим Эдвард. Он не колеблясь присел на краешек постели, взмахнул головой, чтобы откинуть волосы со лба, и нацелил крючковатый нос в самый темный из углов.

— Лично я зашел, чтобы выразить свое восхищение, — весело начал хозяин. Он заботливо поправил тогу, оттянув край, подбитый золотой тесьмой, от грязного одеяла постели, и продолжил: — Давно уже я не получал такого удовольствия. И что бы ни говорил мой храбрый Артур, такого бойца, как ты, встретишь нечасто. Не буду сейчас касаться причин… вызвавших к твоей персоне столь пристальное внимание, для меня это сейчас не столь важно. Кесарю — кесарево, а Богу — Богово. Мое дело — гладиаторские бои. Не будем заглядывать далеко. Главное, что ты жив сейчас, что уже удивительно. Завтра, как стало известно, рыцари Людовика прибудут в Новый Рим, значит, церемония Триумфа будет послезавтра. Надо радоваться тому, что нам дарит Судьба…

— Господин Георгий желает сообщить, что на церемониальных играх вам, мой друг, обязательно придется расстаться с жизнью, — перебил старика молчавший доселе пилигрим. Хозяин всплеснул руками, словно бы протестуя, но Эдвард, не обращая на него внимания, продолжил: — К сожалению, везению должен прийти конец, статистика — вещь неумолимая. Когда-нибудь пророчество сбудется, но для этого должно совпасть так много случайностей, что в настоящее время остается уповать разве что на чудо.

— Ничего не понимаю, — раздраженно проговорил Лука. — Если вы мне уготовили очередную подлость, так мне все равно. Я, знаете ли, устал. Кажется, я сегодня заслужил отдых. А то, что будет через два дня, все равно, вероятно, не минует меня. Вот тогда и будем смотреть.

— К сожалению, господин пилигрим прав. Я, конечно, не разделяю его… прямолинейность, и сюда я пришел совсем не затем, чтобы омрачать твой сегодняшний триумф. А даже совсем наоборот. Но раз разговор зашел в это русло, должен с прискорбием подтвердить, что на триумфальных играх послезавтра у тебя — и даже более чем у других — нет шансов выжить. Взять, например, дракона, это исчадие ада…

— А самого дьявола вы, случаем, не пригласили? — поинтересовался Лука.

— Думаю, из-за того, что приглашен заместитель, никому легче не будет, — снова вмешался пилигрим. — Никому из тех, кто выходит на арену на триумфальных играх, обратной дороги нет. Все попадают в ад, а тела — в Конвертер. Если только…