Волк рывком приподнялся на задние лапы, судорога прошла по его огромному телу, и он на глазах стал превращаться в человека. Эльф, протягивая ему одежду, продолжал с усмешкой разглядывать Луку.

— Все-таки мне не верится, что вся катавасия из-за этого урода, — сказал он и сплюнул на землю у ног Луки. — Опять им мы понадобились, вот Эдвард и заварил варево. Я думаю, Хозяин здесь ни при чем.

— А тебе думать не надо, это твое слабое место, — одеваясь, ухмыльнулся Лок. На его уже снова человеческом лице челюсти продолжали выступать вперед и безобразно торчали клыки. — А хочешь, попробуй рискни. Вот он перед тобой. Может, Эдвард и лжет, вот мы и убедимся.

Эльф засмеялся.

— Уж я лучше буду наблюдателем, если никто не возражает.

— А я бы попробовала, — заметила пантера и, обнажив желтоватые клыки, злобно зашипела.

— Хватит! — отрезал Лок. — Теперь мы от него ни на шаг. И в город пойдем вместе. Ты, Лайма, никуда не отлучайся, будешь все время рядом. То-то забавно будет. Дорого бы я дал, чтобы посмотреть на ихнего епископа, если им доведется встретиться. Чем Дьявол не шутит.

Никогда он еще не был в лесу. Лука с трудом дышал, идя по тропинке вслед за девушкой, в которую внезапно превратилась пантера, ему казалось, что оплетавшие небо сучья лишают его воздуха. Слева были большие деревья и справа были деревья. И травы пахли иначе, чем на открытом пространстве. В кустах шуршали живые существа, на ветках прыгали и пели птицы, все было таинственно и впервые.

Иногда Лайма резко дергала за веревку, петлей охватывавшую шею Луки. Каждый раз голова пленника дергалась вперед, и шедший сзади Лок негромко смеялся. Чем дальше они уходили от войска лесных, тем более и волк становился похожим на человека. Временами Луке представлялось, что одежда на теле идущей впереди девушки превращается в короткую шелковистую шерсть, но тут же веревка вновь дергала шею, и пелена спадала с глаз. Тем не менее в лицах оборотней уже не было ничего звериного, это были человеческие лица.

Оборотни переговаривались друг с другом. Лука жадно слушал их, надеясь понять, что его ожидает. Недавно заговорив сам, он теперь и голоса других слушал по-новому. Свой же голос до сих пор казался ему хоть и человеческим, но звучащим, как у безумца.

— Думаешь, с этим подействует?

— Конечно, на каждого действует.

— Этот не такой, как все. Пилигрим говорил, он много лет своих дурачил, немым притворялся.

— Да какое нам дело: подействует, не подействует. Я бы, чем с ним возиться, с большим удовольствием начала с него. У этого красавчика, думаю, кровь такая же, как и у всех голозадых. Может, кончим его, и хлопот меньше?

— Перестань, Лайма. Иногда ты переигрываешь. Зачем было тогда все это затевать? Я все-таки продолжаю надеяться. И пусть уж мои иллюзии исчезнут в городе, а не сейчас.

— Да я ничего, я понимаю. Только не понимаю, зачем это пилигриму? Мне что-то не верится, будто Хозяин…

— Зачем поминать дьявола всуе? Сдадим парня волхву, он свое дело знает, а там посмотрим. Город в любом случае мы возьмем. Если ничего не получится, пустим его в Конвертер. Он все равно не будет нам нужен. Как говорят, кесарю — кесарево, а Хозяину — хозяйское.

Лука, слушая их разговор, моргал от беспокойства, втягивал голову в плечи, обливался холодным потом. Не сдержавшись, спрашивал:

— Куда мы идем? И что вы хотите сделать со мной? Ради Господа нашего, ради Божьей Матери, и святых апостолов, и святых исповедников, и святых мучеников… — Но сильный рывок бросал его вперед, слова застревали, затянутые петлей, он сжимал кулаки, чтобы пересилить боль, и бормотал сквозь зубы: — Ну, погодите, уроды… если жив останусь, вы у меня по-другому запоете… лесная дрянь… поганые мутанты…

На обширной поляне, скрытой стеной деревьев, находился длинный сарай. Возле него толпилось множество лесных. Едва Лука и его конвоиры вышли из чащи, лица присутствующих обратились к ним. Лука впервые отметил, что большая часть этих лиц была столь же человеческой, как и у горожан за крепостными стенами, которые, кажется, сегодня же будут брать приступом.

Лица, смотревшие на него, выражали враждебность, презрение, насмешку, но и любопытство. Словно бы большинство знали, зачем его привели, словно бы заранее предвкушали предстоящее зрелище.

Перед входом в сарай был врыт столб с рогатым черепом наверху. Стены увешаны размалеванными щитами, на которых очень яркими небрежными мазками — красными, зелеными, синими, желтыми — изображались библейские сюжеты. И, несмотря на небрежность, изображения не только угадывались, но различались в деталях. На самом большом щите Господь с холма благословлял трепещущую паству, и туманные лучи, символизирующие божественную благодать, опускались на головы верующих. Лайма снова дернула веревку, и толпа на щите, возглавляемая козлоногим и рогатым фавном, возле которого стоял очередной луперк, волк-оборотень, ушла из поля зрения.