У него болело все. Обжигающий жар ее лона, свидетельство желания, невероятно мягкая набухшая плоть, которую он ласкал. Обнаженные груди, тугие и розовые, взывали к нему. Побуждали погрузиться в водоворот наслаждения. Терзания его были невыносимы, и все же это был единственный способ навсегда вернуться в ее постель, снова соединиться с ней, переписать прошлое и войти в прекрасное будущее.

Он был прав, предсказывая, что она очень скоро окажется под ним.

Но был предел всему, даже его самообладанию, закаленному за тринадцать долгих лет. Он не так наивен, чтобы недооценивать воздействие, которое она на него имела, ту самую власть, которой он всегда покорялся.

И теперь в его душе пробудился рычащий жадный зверь, которого сдерживало только обещание несказанной награды. Не сейчас. Позже. Но долго ждать не придется.

Волна в ней снова поднялась, еще выше, и он не смог больше ее удерживать, хотя чувствовал, как борется Пенни с этой волной, пытаясь встать наперекор поднимающемуся приливу, охваченная внезапной неуверенностью, недоверием к неизведанному.

– Не противься, – выдохнул он в ее распухшие губы. – Тебе нечего бояться. Плыви, мой ангел. Плыви.

Ее глаза, серебряные полумесяцы под густыми ресницами, встретили его взгляд.

Он проник еще глубже, нажал, погладил…

Ее веки упали. И она взмыла в воздух.

К звездам. Он смотрел, как она изгибается в его руках, впиваясь ногтями в его плечи, теряя на миг сознание. Почувствовал взрыв того напряжения, которое накапливал в ней, ощутил мощные конвульсии разрядки.

Он знал женское тело едва не лучше своего собственного, потому что изучал его более внимательно. Знал достаточно, Чтобы отметить самые легкие изменения, первый трепет напряженных нервов, медленное распространение жара, омывающего ее.

Откинувшись назад, он позволил ей обмякнуть и прижал к себе, оберегая ее покой. Позволил себе упиться ее исполненным экстаза лицом, слабой улыбкой, играющей на губах.

Поразительно. Он много раз испытывал нечто подобное, но наслаждение, которое получил, видя, как она соскользнула с пика блаженства в сладостное забытье, было куда глубже и полнее того, что переживал когда-либо с женщиной.

Удовольствие, полнейшее удовлетворение дало ему силы забыть о себе и просто держать ее на руках.

Время шло. Он оглядывал газоны, подъездную дорожку, двор, подъезд к конюшням. Все казалось мирным и спокойным в сиянии утреннего солнышка. Там, снаружи, ничего не изменилось.

В беседке изменилось все.

Сегодня он сделал важный шаг, и возврата больше нет. И он ничуть не жалел, потому что именно это считал главной целью в жизни.

Наконец она шевельнулась.

К его удивлению, она даже не попыталась прикрыться, застегнуть рубашку, опустить юбки, неприлично задранные над голыми ногами. Просто лежала, спокойная и расслабившаяся, и куда более опасная для него, чем все эти тринадцать лет.

И вдруг она тихо сказала:

– Я тебя не понимаю. Больше не понимаю. Он покачал головой и улыбнулся.

– Не беспокойся. Понимаешь. Понимаешь все, что тебе необходимо. Просто еще не осознала этого.

Он снова сказал правду. Как всегда, когда был с ней. Иначе общаться невозможно. Она увидела в нем перемены, ощутила, но не до конца поняла. Однако он не спешил объяснять. В ее уме достаточно скоро сложится полная картина. Ей еще есть время узнать, какую власть она имеет над ним. Но теперь, когда расследование в самом разгаре и убийцы таятся в тенях, с этим можно подождать.

– Знаешь, нам пора обедать. Уверен, ты ужасно проголодалась.

Взгляд, брошенный на него, ясно показывал, что ему следовало бы держать свое мнение при себе.

Он рассмеялся, поднял ее и крепко поцеловал, прежде чем помочь привести в порядок одежду.

Она, к его радости и удивлению, не выказала ни малейшей застенчивости и с готовностью приняла его помощь, не так, как, скажем, от горничной, но именно, как от любовника, имеющего право ухаживать за ней, знающего ее тело настолько, что скромность в этом случае неуместна.

Он изменился. Но и она тоже. И когда они рука об руку шли к дому, он гадал, каким образом годы наложили на нее свою печать? Какие еще сюрпризы она утаила от него?

За обедом все молчали. Николас приветствовал их рассеянным кивком. Он казался еще более ушедшим в себя, более отчужденным, более встревоженным, хотя по-прежнему пытался это скрыть.

Пенни все еще приходила в себя. Интересно, понимает ли она, что по ней все видно? Будь Николас способен думать о чем-то, кроме своих неприятностей, наверняка заметил бы ее необычайную молчаливость и мягкую, сияющую, красноречивую улыбку, игравшую на губах.