— Я был у Хариджа, пообещал ему все прелести борьбы с терроризмом, и он разговорился. В результате я вышел на каирскую парфюмерную фирму «Нефер». Она заказала картинки с химерой для рекламы. Их представитель в Париже, некто Пикар, договорился с частным дизайнером, неким Лакомбом, тот уже нарисовал эскизы, как вдруг…

— Что?

— Химера приснилась Пикару и заявила, что отказывается участвовать в этом проекте.

— Шутишь?

— Ничуть.

— А рисунки тоже он нарисовал?

— Нет, это рисовал психоаналитик с его слов.

— И что было дальше? — спросила Элис, глотая очередную ложку супа, — Кстати, вкусно. Ты рецептом поделишься?

— Непременно, — пообещал Норман, и продолжил, — Египтяне решили, что Пикар продался Нио и морочит им голову. Они наехали сначала на Пикара, но он сразу заявил в полицию. Тогда они наняли парней Хариджа, чтобы попугать Нио. Теперь эти парни пугают соседей в морге, а Харидж ломает себе голову над тем, кто же мог их так распотрошить. Вот пока и вся история.

— А к Лакомбу ты не ездил?

— Не успел. Мне позвонили из отдела. Один дебил с ручной гранатой взял заложников в автобусе, в Руасси, рядом с аэропортом. Кричал, что всех убьет, если к нему не вернется его девушка. Потом два ложных сообщения о минировании — школа и метро, — и допрос урода, который бросил бутылку с огнесмесью в «Макдональдс». В общем, закрутился.

— Ясно. Я тоже не успела добраться до Лакомба. Как назло, вызвали к начальству.

— Откуда ты про него узнала?

— От Нио. Точнее, из буклета его экспозиции, там есть имена авторов.

— А Нио упоминал про Пикара?

Элис отрицательно покачала головой.

— Нет. Он упоминал про звонок с угрозами, но это, видимо, были египтяне. А по химере он имел дело только с Лакомбом.

— Египтяне… — задумчиво повторил Норман, — Что-то мне не нравится эта семейка Самир. Мои ребята заехали в офис филиала «Нефер» за информацией на Пикара, и попросили показать все материалы по расторгнутому контракту Лакомба. К счастью, эти файлы не удалили. Помимо прочего, там было двести сорок снимков одного фрагмента галереи второго этажа собора Нотр-Дам.

— Ну и что? Нотр-Дам ежедневно фотографируют тысячи людей.

— Двести сорок детальных фото одного участка стены здания с разных направлений и разных дистанций, — возразил Норман, — Никто не будет этим заниматься, если только…

— Не выдумывай, — перебила Элис, — Их интересовала химера и все.

— А если химера — просто прикрытие?

— А если вон тот воробей на заборе — агент исламского джихада?

— А если четыре араба в Люксембургском саду сами себя замочили?

— Ладно, даже если ты прав, и химера — прикрытие, хотя я в это ни минуты не верю, твои ребята уже всех спугнули своим приездом.

— Я не привык рассчитывать на то, что бомберов можно так просто взять на испуг.

— Ты неисправим, Норман. Ну, хочешь, я завтра с утра займусь Лакомбом?

— Наверное, хочу. Я — параноик, да?

— Ты просто забыл, что здесь — Франция, а не Сомали и не Бирма.

— Мадридский вокзал взорвали не в Сомали и не в Бирме.

— Ладно, я же уже сказала: начну утро с Лакомба.

— Вот и замечательно. А я покручусь вокруг Нотр-Дам. Так, на всякий случай.

Клеман Турние, начальник локальной полиции 4-го округа, был на редкость приятным дядькой, похожим скорее на булочника, чем на ажана. Возможно, такое впечатление возникло из-за целого блюда круассанов, которое он поставил перед гостем, в качестве «легкой закуски к кофе». Кофе был со сливками, вернее, сливки были с кофе, если иметь в виду пропорцию.

— У меня такая привычка, полковник, — пояснил он, — заедать плохие новости чем-нибудь вкусным. Как бы для баланса. Иначе оглянуться не успеешь, как превратишься в хмурого типа, от которого шарахаются прохожие, и которого не любят женщины.

— Да, хороший метод. А скажите, Клеман, вы не замечали в последний месяц чего-нибудь странного вокруг Нотр-Дам?

— А, и до вас дошла история с этой американкой?

— С американкой? — переспросил Норман.

— Да. Она, видите ли, решила показать сынишке Париж, вот и сняла номер в Нотр-Дам. Не знаю, чем она там занималась, но мальчишке стало скучно, он решил побаловаться, залез на подоконник, поскользнулся и выпал с 4 этажа.

Полковник Олле отхлебнул из своей чашки (ну как можно лить в кофе столько сливок!) и сочувственно произнес: