И тут Лена упала головой на его голую грудь и горько разрыдалась.

— Я знаю, я дрянная, испорченная, я гадина… — лепетала она сквозь слезы… — Только не прогоняй меня, не прогоняй сейчас… Во имя всего, что нас связывало когда-то! Заклинаю тебя!

— Да? — Тим улыбнулся, но она не видела этой жестокой улыбки. — Во имя всего, что нас связывало — изволь! Посмотрим, что из этого получится. Предлагаю эксперимент — ты же у нас психолог, эксперименты любишь… Попробуем сделать вид, что этого разговора не было, что ты — прежняя Ленка Тихомирова, комсомольская активистка, любимая девушка одного недотепистого историка, а Брэд Собаччи — просто залетный фирмач, случайно подцепленный тобою и продинамленный по полной программе. Мне нужно десять минут на повторное вхождение в образ пылкого любовника. Тебе этого времени достаточно?

Она подняла голову и с вызовом посмотрела на него.

— Более чем… любимый.

А потом вошла рыжеволосая красавица с потрясающе эффектной фигурой. Форменный, в талию китель плотно облегал ее стан, грудь была объемиста и высока, стройные ноги в лаковых лодочках… Чудо как хороша была оперативница из Ленинграда.

— Капитан Воронцова, — по всей форме представилась она, с легкостью уселась в предложенное кресло и превратилась в статую командорши. Деловитость, собранность, субординация…,

— Ну вылитая мать, вылитая! Та тоже, бывало… Генерал грузно встал. Капитан Воронцова вскочила, как на пружине, вытянулась в струночку. Обогнув массивный стол, генерал вплотную подошел к ней, с ласковым прищуром заглянул в зеленые глаза, положил руки на плечи и мягко, но весомо вдавил обратно в кресло.

— Сиди, Леночка, сиди… Вот, значит, ты теперь какая… А я тебя еще совсем крохой помню, дошколенком. В белом платьице, во-от с таким бантом, на утреннике в честь годовщины Октября. Стихи декламировала, да бойко так, с выражением: «Когда был Ленин маленький, с кудрявой головой, он тоже бегал…» А в зале мама, бабушка, переживают, гордятся. Гордятся и переживают… — Генерал помолчал немного. — А ведь я, Леночка, начинал под крылом вашей бабушки, безусым еще лейтенантишкой. И вот, как видите… Строгая была, но справедливая и принципиальная… Кстати, как там Елизавета Федоровна, на заслуженном, так сказать? Как увидите, от меня большой ей привет…

— Это едва ли получится… — тихо проговорила капитан Воронцова. — Бабушка пережила маму всего на три месяца. Инсульт.

— Да, да… — пробормотал генерал, запоздало вспомнив, что сам же подписывал телеграмму с соболезнованиями и распоряжался насчет венка от сослуживцев.

Он возвратился на свое место и совсем иным тоном, казенно-бодрым, продолжил:

— А пригласил я вас, товарищ капитан, собственно, вот по какому поводу. Ваша работа по объекту «Волчонок-1» заслужила весьма высокую оценку, и руководство в моем лице приняло решение в связи с успешным завершением очередного этапа операции поощрить вас денежной премией в размере трех окладов, а также внеочередным отпуском продолжительностью в двадцать восемь суток… Что такое?!

Воронцова шмыгнула носом и беззвучно, словно рыба, выброшенная на сушу, глотнула воздух. Отдышавшись, она пролепетала:

— Но как же… Как же так, товарищ генерал? Почему с завершением? Ведь рано или поздно та сторона попытается вступить в контакт. Непременно попытается — родная же кровь, сыновья, насколько известно, единственные. А он хоть и гад, и изверг, но человек же все-таки…

— Вибрируете, любезнейшая Елена Михайловна. — Генерал улыбнулся сколь возможно тонко. — Только тревоги ваши беспочвенны. О завершении всей операции можно будет говорить только тогда, когда этот матерый вражина будет сидеть вот здесь и, глотая сопли, давать признательные показания. А вот лично вас, Елена Михайловна, признано целесообразным перебросить на новый объект.

— Волчонок-два? — упавшим голосом спросила Воронцова.

— Ну что вы, дорогая, нельзя же бесконечно В загружать такого ценного сотрудника мелкой работой. Здесь будет зверь покрупнее. Объект «Шакал».

Подчеркнуто небрежно, словно богатый дядюшка, презентующий любимой племяннице ключи от новенького авто, генерал придвинул Воронцовой стопочку цветных фотографий.

— Взгляните, может, узнаете кого.

На всех фотографиях, в разных сочетаниях и в разных позах запечатлен был примерно десяток мужчин, явно американцев по одежде, выражению лиц и роду занятий — они самозабвенно играли в гольф на роскошной зеленой лужайке.

— Этот, — сказала Воронцова, указав на две фотографии. — Профессор Собаччи, психолог из Мичиганского университета. Он у нас зимой лекции читал.

— А в свободное время ухлестывал за симпатичной аспиранточкой по фамилии, кажется, Тихомирова, — хохотнул генерал.

— Но своего не добился, — улыбнулась в ответ капитан Воронцова. — Совсем не в моем вкусе. Кстати, об этом контакте я представила исчерпывающий отчет на имя полковника Жаркова.

— Да, меня ознакомили… А больше никого не узнаете? Этого лысого, например?

— Нет, товарищ генерал.

— Контр-адмирал Джон Пойндекстер, начальник разведки ВМС США. Бакли из сенатского подкомитета по обороне, Фергюссон, комитет начальников штабов. Остальных не знаем… Интересные друзья у простого провинциального профессора! Или непростого?

— Выходит, непростого, товарищ генерал. — Вот это вам и предстоит выяснить, товарищ капитан. Надежные источники сообщают, что через три недели наш профессор кислых щей прилетает в Ленинград с одной-единственной целью — предложить руку и сердце неуступчивой аспирантке Тихомировой. Есть мнение, что аспирантка это предложение примет.