Впрочем, она ее и не увидела – если не считать далекий, в зеленой дымке берег, который кубинка наблюдала в свои последние часы с катера террористов. Однако последний приют ей выпало обрести в той самой земле, на которой она некогда родилась.

Российскому посольству пришлось постараться, чтобы в срочном порядке легализовать мертвое женское тело без всяких документов, с огнестрельными ранениями в спину. В итоге Марселлу хоронили в закрытом гробу и под чужим именем. Однако Таня настояла, чтобы по подруге отслужили заупокойную мессу – ей показались, что та была ревностной католичкой.

На службу в прохладный гаванский собор никто, кроме Садовниковой, не пришел.

Под песнопения на латыни девушка лила слезы и корила себя: зачем она впутала Марселлу? К чему ей открылась? Зачем призвала ее на помощь? Если бы не Таня, кубинка, быть может, осталась бы жива и здорова… Да еще и слова Марселлы постоянно всплывали в памяти – слова, над которыми Татьяна в свое время лишь посмеялась. Служанка ведь говорила: чтоб погубить с помощью колдовства вуду Ансара, возможно, придется погибнуть и самой. Вот она и погибла…

А вот что произошло бы с самой Татьяной – совершенно неясно. Если б не помощь служанки и ее верность – ей, может, самой пришлось бы лежать в таком же закрытом гробу. А то и вовсе превратиться в частичку света, капельку водяного пара после термоядерного взрыва…

Словом, по всему выходило, что Марселла Таню спасла. И потом, уже на кладбище, когда гроб с телом кубинки забрасывали землей, Садовникова дала себе слово: она обязательно вернется на Кубу.

Она отыщет родственников Марселлы. Она приведет их к ее могиле. Она добьется, чтобы на надгробии ее вымышленное имя сменили на настоящее.

Кто-то тихо тронул Татьяну за локоть. Она резко оглянулась. За ее спиной стоял гигант – морской десантник. Тот самый, что освобождал ее, разрезал на борту катера связывавшие Садовникову веревки.

Она уже знала, как его зовут: Саша. И его воинское звание: капитан третьего ранга. Когда после захвата судна они взяли курс на Кубу, он присел на палубу рядом с Татьяной – ту колотила непрерывная нервная дрожь – и протянул невесть откуда взявшуюся крошечную стограммовую фляжечку: «Выпей. Как лекарство». Таня храбро выпила, залпом, и поперхнулась – во фляге оказался неразбавленный ром. Своей огромной ладонью капитан бережно постучал Таню по спине. И ей стало лучше. И дрожь прошла. И еще лучше она почувствовала себя от того, что Саша и его ребята-десантники – в отличие от словно оскопленных террористов – с интересом и даже вожделением поглядывали на Танино почти нагое тело. (Поразительно, о чем только не думаешь, что только тебя не радует, когда избежишь неминуемой смерти!) А еще Татьяна тогда, на катере, с удивительной остротой и счастьем воспринимала каждый свой вздох, и каждое прикосновение к ногам теплой палубы, и каждый взгляд на море, небо, облака, на приближающуюся сушу… И вдобавок испытывала какую-то неземную благодарность и привязанность и к этому капитану Саше, и к его ребятам, которые ее спасли…

…Когда они вдвоем шли по аллее, усаженной высоченными пальмами, к выходу с кладбища и Таня взяла капитана под руку (было приятно чувствовать его мощный бицепс), она вдруг застеснялась, что так плохо одета. Чтобы хоть как-то принарядить ее, в посольском городке кинули клич, и дипломатические жены притащили для девушки одежки, какие и в церкви вряд ли для обездоленных примут: заношенные и вышедшие из моды лет пятнадцать-двадцать назад…

И теперь Татьяна молчала. Молчал и десантник – но по какой-то своей, неведомой ей причине. Наконец со вздохом изрек:

– Я не люблю извиняться… И без того, как вспомню, на душе паршиво… Но при штурме объекта с заложниками всего не рассчитаешь… У них оказалось три автомата, а не два, как мы думали. В общем, мне жаль, что с твоей подругой все так получилось…

– Жаль! – воскликнула Таня. – Но при чем здесь ты! С Марселлой я во всем виновата. Я ее втянула.

– Давай выпьем, – предложил капитан. – Хочешь, выпьем за ее упокой?

– И еще – за мое воскресение. И – за тебя, моего спасителя.

Тане нравился этот мощный немногословный парень, ее ровесник.

– Я знаю здесь неплохой бар, – молвил десантник, и в его глазах заблестели искры мужского интереса, а голос зазвучал бархатисто, низко, как у соблазнителя.

– Хорошо, только у меня нет ни копейки денег.

– Ничего, у меня остались кое-какие командировочные.

– Только не надо опять поить меня чистым ромом.

– Ну что ты! Исключительно легкие напитки. Кола, чай, квас, «Куба либре» в крайнем случае.

– Хорошо, – со смехом согласилась Татьяна. – Марселла приучила меня к «Куба либре»…

– Только, пожалуйста, не надо меня спрашивать – особенно в баре – о службе. Тем более что я ни на какие твои вопросы не отвечу, даже если буду знать ответ.

– Совсем ни на какие? – лукаво сморщив носик, заглянула ему в лицо Таня. – Может, пока мы не в баре, все ж таки попробуем?

Они вышли с кладбища на залитую солнцем улицу: ну и пекло! Ни кусочка тени ни с какой стороны улицы.

– Давай попробуем, – без особой охоты согласился Саша.

– Когда вы нас освобождали, как вы узнали, где мы находимся?