А остальные четверо сгрузили с яхты в море небольшой деревянный помост в обрамлении резиновых надувных шаров, затем – второй, точно такой же. Потом с величайшими предосторожностями вынесли из трюма и погрузили на каждый из помостов по тяжелому железному ящику. В какой-то момент Тане удалось поймать взгляд Марселлы, и та прошептала ей одними губами: «Там – взрывчатка!» (видимо, кубинка сумела разобрать переговоры арабов). Татьяна лишь коротко кивнула в ответ и быстро отвернулась. Однако то, что пленницы переглянулись, заметил дежуривший на палубе араб. Он подошел сначала к кубинке и нанес ей сильнейший удар в бок, а потом перешел на другой борт, двинул Таню по спине и прокричал на дурном английском: «Молчание!» От боли перехватило дыхание и слезы брызнули из глаз – и вот, в тот самый момент, Татьяна, кажется, сдалась… Ведь предел выдержки и воли к жизни есть даже у самого сильного человека…

Словно в тумане наблюдала она, как двое смертников переоделись в резиновые костюмы, нацепили акваланги. Потом они плюхнулись в воду и стали поочередно отвязывать резиновые шары от первой платформы с металлическим ящиком. Наконец они добились того, что груз стал тяжелее воды, и взрывчатка начала медленно опускаться.

Аквалангисты сопровождали тонущую платформу, придерживая ее по бокам. В прозрачной воде величавое погружение было видно довольно долго, а затем ныряльщики потерялись в океанской толще, и их присутствие обозначали лишь вырывающиеся на поверхность пузырьки…

Спустя примерно полчаса аквалангисты поднялись на поверхность. Они из воды, не снимая масок и загубников, жестами показали оставшимся на катере смертникам, что все, мол, прошло прекрасно.

«Наверное, они прикрепили первую порцию динамита к термоядерной бомбе, – догадалась Татьяна. – Сейчас они, вероятно, отправят на дно вторую партию взрывчатки – и тогда уж точно все будет кончено: взорвут и себя, и нас, и яхту. И половину Земли в придачу… Может быть, – отстраненно подумала девушка, – за компанию умирать легче? Может, от мысли о том, что одновременно с тобой закончат свой земной путь тысяча, миллион, сто миллионов человек, прощаться с жизнью не так страшно? – Она прислушалась к себе и поняла: – Нет, все равно погано – лишь завидуешь тем, кто сейчас, ни о чем не помышляя, занят своей повседневной суетой на улицах Гаваны, Майами или Нью-Орлеана… Когда гибель приходит к тебе без предупреждения – оно, наверное, легче… А я, кажется, просто уже устала ждать смерти…»

Однако судьба подарила девушке, и без того до предела измотанной ожиданием, еще несколько минут жизни.

Один из смертников – тот, что с автоматом, по всем повадкам главный – глянул на часы и что-то гортанно выкрикнул. Аквалангисты, повинуясь его приказу, вылезли из воды на борт катера, сняли с себя оборудование. Кто-то отправился в рубку, завел мотор и стал удерживать лодку в одном положении относительно солнца. Остальные вынесли из трюма молитвенные коврики и стали на них на колени, обратившись лицами к Мекке. По судовой трансляции завел слова намаза магнитофонный муэдзин.

Смертники молились сосредоточенно и строго, сильно ударяясь лбами в палубу. Они, похоже, не сомневались, что это – последняя и, может быть, главная молитва в их жизни… И вдруг…

Таня увидела, как из воды неподалеку от катера вдруг с силой вылетел небольшой черный предмет. Он взмыл над палубой – высоко, метров на пять – и вдруг превратился в ослепительнейшую вспышку. А через долю секунды ударил гром.

И звук, и свет были столь сильны, что Таня одновременно и оглохла, и ослепла. И первой ее мыслью было: «Что-то у террористов пошло не по плану, и термоядерная бомба на дне разорвалась раньше срока, прямо сейчас!»

«Но почему же тогда я могу думать?! И ощущать вдруг возникшую странную вибрацию корпуса? И слышать запах, какой-то новый запах, похожий на горелую резину?!»

Танины мысли метались. Глаза были закрыты, и уши ничего не слышали. А потом, спустя пять или даже семь минут, она потихоньку стала различать звуки, и ей показалось, что кто-то, не громче жужжания комара, кричит по-английски с очень знакомым акцентом: «Не двигаться! Не смотреть! Лицо в пол!» – и уснащает свои крики многоэтажным матом.

Русским матом.

И тогда Татьяна потихоньку разлепила глаза, обожженные вспышкой. Перед ее взором крутились, сливались и рассыпались красные пятна, но сквозь них она все-таки видела палубу катера, на которой произошли самые неожиданные и разительные перемены.

Все пятеро террористов лежат лицом вниз, а их руки заведены за спину и скованы пластиковыми наручниками. Сверху над ними нависают двое гигантов в облегающих мокрых гидрокостюмах с небольшими автоматами в руках. Еще один, такой же обтекаемый, отвязывает от леера Марселлу, однако тело кубинки не слушается, оно обвисает, выпадает из рук – а на черной голой спине кубинки расплываются два кровавых пятна…

А четвертый спаситель подходит к Тане. Он достает из ножен короткий нож и разрывает связывающие ее веревки. С улыбкой что-то ей говорит, но она не разбирает ни слова, видит только шевелящиеся губы. Таня громко переспрашивает: «Что?!» И тогда человек, тщательно артикулируя ртом, шепчет ей – ей кажется, что шепчет. Он говорит: «Все кончилось, девочка. Все кончилось».

Он говорит по-русски.

Вряд ли Марселла когда-нибудь думала, что увидит Кубу, которую покинула больше двадцати лет назад.