— Противно. Как будто таракан по ладони бегает.

— Во, так и надо. Ладно, не буду больше. Все, давай показывай мне мой дом.

И удивительный ребенок отправился на экскурсию по дому, а Лиза — Лиза Кудроу! — бежала за ним на полусогнутых, отвечала невпопад и чувствовала себя малолетней школьницей, к которой неожиданно пришел в гости одноклассник ее старшего брата.

Зато по дороге она смогла лучше разглядеть юного гостя. То есть… хозяина?

Паршивец был на самом деле мальчиком восьми лет. Ничего выдающегося — восемь ему было, на восемь он и выглядел. Белобрысый, зеленоглазый, на загорелом скуластом личике россыпь золотистых веснушек. Волосы густые, подстрижены коротко, но неряшливо, поэтому напоминают соломенную копну. Весь из локтей и коленок — наверняка и то, и другое у него ободранное и ссаженное. Одет…

В Батон-Руж детских приютов не было. Приютских детей Лиза видела всего один раз, в Париже, и на всю жизнь запомнила острое чувство неловкости: она, расфуфыренная и счастливая дурочка с мороженым, — и серая вереница худеньких, бледных, одинаковых детишек.

Паршивец Брюс был одет в приютскую казенную одежду. Мешковатые джинсы, обтрепанные снизу, были подхвачены несуразным ремнем, клетчатая рубашка застегнута под самое горло, из коротких рукавов кургузого пиджачка высовываются стиснутые кулаки…

Только по этим кулакам Лиза и догадалась, что на самом деле парнишка нервничает. Просто не показывает вида, да еще и подзадоривает ее, Лизу, чтобы скрыть собственную неуверенность, а то и страх.

Стремительно обойдя все три этажа, Паршивец вернулся к исходной точке в гостиной и со вздохом вынес вердикт:

— Ясно. Пьющая мать — горе семьи. Хорошо, что я вовремя приехал, иначе ты бы этот дом совсем до ручки довела.

— Знаешь что, Брюс, ты бы все-таки…

— Я тебя не виню. Алкоголь — страшное дело. Есть чего поесть?

— Что? А… да… да, конечно… ты извини, я тебя сегодня не ждала, так что… только хлопья с молоком, будешь?

На скуластом личике загорелось прям-таки безбрежное удивление, смешанное с возмущением.

— Что значит — не ждала? Ты моя опекунша! Где, положим, моя комната? Где игрушки? Где настоящая железная дорога, мяч, кока-кола, ведро мороженого? Тетка! Ты что, не знаешь, чего нужно детям?

И хотя тон у юного нахала был явно клоунский и смотрел он на Лизу с веселой насмешкой, но ей стало вдруг невыносимо, отчаянно стыдно перед этим восьмилетним парнишкой.

Она, взрослая избалованная дура, расклеилась и расхныкалась из-за того, что ее приятели оказались идиотами, а маленький мальчик, у которого на всем белом свете нет ни одного близкого человека, находит в себе силы смеяться, шутить, осваиваться на новом месте…

И в который раз за эти дни Лиза разрыдалась. Она села на корточки и уткнулась лицом в коленки — как в детстве. А через секунду почувствовала, как ей на плечо легла маленькая теплая ладошка, и голос Паршивца Брюса произнес:

— Ты не плачь, тётка… Лиза. Мы теперь зато вместе. Вдвоем. Это уже не страшно. Теперь мы справимся.

Она вскинула на него зареванное, страшное лицо — а он хмыкнул и подмигнул ей.

— А готовить я тебя научу. Ничего сложного. Пока давай, тащи хлопья.

На ночь она устроила Брюса в собственной комнате, потому что, как ни стыдно ей было в этом признаться, больше ни одна из комнат в доме для жилья пригодной не была. Всюду пыл и запустение, дурацкие чехлы на мебели и заклеенные папиросной бумагой стекла.

Брюс заснул быстро и тихо, и Лиза не выдержала, осторожно подошла к нему на цыпочках, наклонилась. Во сне лицо мальчика стало совсем детским, на нем появилось беззащитное и доверчивое выражение, а потом ребенок вдруг длинно и горестно всхлипнул во сне. Этого слабые нервы Лизы выдержать уже не могли, и она на цыпочках бежала из комнаты в гостиную, где и провела остаток ночи на диване.

Перед самым пробуждением Лизе снились очень добрые, хорошие и правильные сны. Сны про то, какой замечательной опекуншей она станет для белобрысого мальчишки, про то, как они вместе катаются по детской железной дороге, про то, как…

— ТЕТКА!!!

Лиза рывком села на диване. Серебряное платье впилось в тело не хуже колючей проволоки, после вчерашних рыданий почти не открывались глаза, волосы на голове приобрели плотность и структуру прошлогоднего вороньего гнезда. В животе бурчало, во рту плавал отвратительный привкус вчерашнего мартини и кукурузных хлопьев. Полный набор начинающей алкоголички!

Брюс Брайтон, напротив, был свеж и весел, словно птица на ветке дерева. Скорее всего, он не умывался, и уж без всяких сомнений — не причесывался, однако его свежести это почему-то не вредило.

— Подъем! Утро на дворе.

— Ты чего орешь-то? Который час?

— Уже девять.

— Сколько?! Ты с ума сошел, да?

— Сама ты! Ребенку пора завтракать. Между прочим, в приюте мы вставали в шесть, а ели в семь.

— Ужас какой! О Боже, на чем же это я спала…

Брюс критически обозрел свою опекуншу и заметил: