Онъ слушалъ Русанова съ большимъ вниманіемъ и вертлъ табатерку между пальцами.

— Кончили? спросилъ онъ.

— Кончилъ, сказалъ Русановъ.

— Ну, батенька, сказалъ бы я вамъ: поцлуемтесь, да не брился сегодня, вотъ бда-то какая! А впрочемъ съ вами вирши-то разводить нечего; рыбакъ рыбака, а чудакъ чудака насквозь видятъ. Вотъ что я вамъ скажу, отложите попеченіе….

Русановъ этого, по крайней мр по началу, никакъ не ожидалъ.

— Знаете ли вы, съ какимъ лшимъ сцпились? У него, батенька, въ Питер такая рука, что какъ прихлопнетъ насъ съ вами, такъ отъ насъ только мокренько оставется, а изъ меня дымъ пойдетъ….

Русановъ поклонился и вышелъ въ переднюю.

— Ну, вотъ ужъ и разсердился, сказалъ старикъ въ догонку:- ладно, тамъ посмотримъ!

Пріхавъ домой, Русановъ тотчасъ же сдъ писать прошеніе объ отставк; почти машинально написалъ онъ казенную фразу: "Не будучи въ состояніи по разстроенному здоровью;" потомъ замнилъ вторую ея половину словами: "по домашнимъ обстоятельствамъ", зачеркнулъ и это, взялъ листъ гербовой бумаги и прямо на бло написалъ: "Не будучи въ состояніи продолжать службу" и т. д. Окончивъ прошеніе, отвезъ его въ присутствіе и подалъ Доминову самъ.

— Что это? Прошеніе? проговорилъ тотъ не совсмъ покойнымъ голосомъ:- къ чему торопиться? Послушайте, вы не хорошо со мной поступили….

— Что это, Петръ Николаевичъ? Вы меня не поняли…. Сколько мн помнится, личностей между нами не было; вамъ не нравилась моя отлучка, мн не нравился вашъ образъ дйствій; если вамъ что-нибудь оскорбительно показалось, я готовъ удовлетворить васъ, чмъ угодно….

Доминовъ пожалъ плечами, Русановъ сдлалъ легкій поклонъ и вышелъ. На другой день онъ захалъ къ Чижикову, разсказалъ ему свои неудачныя хлопоты, просилъ его взять на коммиссію продажу его движимости съ извстнымъ процентомъ на труды. Чижикомъ объявилъ ему, что духовное завщаніе уже утверждено, и выдано управляющему, но что онъ намренъ не оставлять дла и вести процессъ до послдней инстанціи, и что на завщаніи даже плохо соблюдено сходство руки Ишимова. Дома Русановъ свелъ счеты съ Пудомъ Савичемъ, и отданныя впередъ за два мсяца деньги оставилъ ему въ вознагражденіе за потерю жильца; попросилъ его взятъ почтовыхъ лошадей къ тремъ часамъ утра; самъ уложилъ чемоданы; пообдалъ въ довольно безразличномъ состояніи духа, и отправился къ Ниночк добитъ вечеръ. Послднее время Русановъ жилъ въ какомъ-то лихорадочномъ напряженіи силъ. Отчего собственно происходило это, онъ не только не сознавалъ, но ему и въ голову не приходило задать себ такой вопросъ. Какъ только онъ оставался съ самимъ собою безъ дла, его начинала давить тоска, гнала его куда бы то ни было, заставляла хвататься за что бы то ни было.

— Это очень жаль, говорила Ниночка, сидя съ нимъ на диванчик:- но что жь длать? Ты должно-быть вовсе рехнулся…. Поду я съ нимъ въ деревню, чтобы меня тамъ волки съли…. Это мило!

— Нтъ, не рехнулся, и такъ это говорится, будто бы для успокоенія совсти, говорилъ Русановъ, улыбаясь:- я очень хорошо знаю, что ты своихъ рысаковъ и свою дожу не промняешь ни на какого дурака; такъ?

— Я думаю, что такъ.

— Ну, значитъ, сошлись и разойдемся вновь; а вотъ это хорошо, что горечи у васъ другъ противъ друга нтъ….

— Куда намъ до такихъ премудростей! захохотала Ниночка:- не въ первой!

Какъ же обрадовался майоръ прізду племянника, и какъ удивился онъ, когда внесли его чемоданы!

— Что жъ это, Володя? проговорилъ онъ, разводя руками.

— Посл, дяденька, посл! Все, разскажу; дайте уснутъ: усталъ какъ собака.

Нсколько дней спустя въ губернскихъ вдомостяхъ напечатано было объявленіе о потер духовнаго завщанія проздомъ отъ гражданской палаты до Ишимовскаго хутора.

Въ половин октября на юг Россіи продолжается еще то что у жителей средней полосы называется бабьимъ лтомъ. Русановъ чаще и чаще слышалъ голоса сосднихъ гончихъ. Онъ, по цлымъ днямъ просиживалъ у окна, глядя какъ старый Діодъ робитъ жбаны, бочонки изъ дуба, какъ везутъ на токъ снопы. Вотъ Охримъ съ Остапомъ поволокли бредень на ставъ; по грязной дорожк идетъ откормленная свинья, похрюкивая, да повертывая мордой, а поросята съ визгомъ несутся впередъ неуклюжими скачками: птички-посмитюхи бгаютъ во двору. Все это было съ руки Русанову; эта незатйливая жизнь проходила передъ нимъ, какъ въ райк, не тревожа его, не будя въ немъ никакихъ воспоминаній. Если не на что было смотрть, онъ съ одинаковымъ безучастіемъ слдилъ за дымкомъ своей папиросы, уносившимся въ окно и исчезавшимъ въ воздух.

Толстая Стеха подойдетъ къ нему и стоятъ, разбирая фартукъ, не зная, какъ за него приняться.

— Васъ, панъ, до чаю гукають, скажетъ она вполголоса.

Онъ поглядитъ на нее, будто странно ему, что она тутъ явилась.

— Чай готовъ, скажетъ она погромче.

Русановъ пойдетъ къ майору, и они толкуютъ о предстоявшемъ умолот, о продаж хлба, испивая стаканъ за стаканомъ.

Вечеромъ, Владиміръ Ивановичъ выйдетъ въ садъ и пройдетъ имъ, глядя подъ ноги, на улицу. Толпа двчатъ, паробковъ поютъ псни, грають у скрипицю, пляшутъ. Онъ сядетъ на завалинку, смотритъ.

Сначала эти посщенія смущали деревенскую молодежь; ихъ стсняло присутствіе паныча, который ни съ кмъ не заговариваетъ, не заигрываетъ съ красивыми двчатами, какъ другіе панычи.

— Чи винъ скаженный, чи що? говорили обиженныя красавицы.

— Та ни, такъ щось ёму потрапилось, толковали парни.

Мало-по-малу къ нему привыкли. Иногда онъ бралъ скрипку у мстнаго виртуоза, игралъ имъ какой-нибудь танецъ, гопака или горлицю, начиналъ его варіировать, и толпа приходила въ восторгъ.