— Вдь что обидно-то, пока нуженъ былъ человкъ, всякій заискивалъ: Митрій Митричъ, любезнйшій Митрій Митричъ, почтеннйшій Митрій Митричъ! А какъ бда надо мной стряслась, вс словно въ воду окунулись…

— Такія-то дла, и безъ того-то подъ старость неможется, и болзнь-то, и силъ-то нтъ, а тутъ еще горе-горюшко, говорила старуха Катеньк.

— Нельзя ли похлопотать, Владиміръ Ивановичъ? Сына у нея въ острогъ взяли.

— Въ острогъ? переспросилъ Русановъ.

— Изволишь видть, ваше благородіе, заговорила старуха, — длалъ онъ каку-то, прости Господи, машину что ли… Извстно молодость, нельзя не прихвастнуть; взялъ да свое имя-то на ней и вырзалъ; а тамъ этими машинами какія-то книги отпечатали, узнали про то, взяли его да въ острогъ….

— Опять станки…! вскрикнулъ Русановъ. — Кто жь ихъ заказывалъ?

— Кто жь его знаетъ, баринокъ прізжалъ какой-то, только два раза и былъ, фамиліи не сказалъ. Хозяйка-то теперь какъ убивается, дло молодое, только бы пожить еще… — Опять заплакала старуха, вытирая глаза концомъ темнаго платка.

Русанову становилось невыносимо. Онъ еще успокоилъ Чижикова и пошелъ домой. Дома, хозяинъ Пудъ Савичъ подалъ ему пригласительный билетъ на сговоръ, имющій быть у купца Полозова; невстой была дочь его, женихомъ — Доминовъ. Русановъ поглядлъ на часы, еще только восемь; ему показалось, что не стоитъ обрекать себя на цлый вечеръ скук; часокъ, другой, можно заняться; онъ снова принялся за Ишимовское дло, и голова заработала. Ему вспомнился Ишимовъ, всегда довольный собой, молодой, здоровый и такъ внезапно скошенный смертью… отъ разрыва артеріи, точно и въ самомъ дл это была жизнь кипучая, съ бурными волненіями, съ симпатіями и ненавистью. Осталась только злостная насмшка, писанная вроятно рукою ученаго доктора: quid potui feci… И вотъ на неприбранный трупъ слетается воронье длить мертвечину; это духовное завщаніе представлялось Русанову чудовищнымъ актомъ святотатства, оскорблявшимъ подложными печатями таинственную печать смерти; а тутъ еще семейство тружениковъ, которое хотятъ ограбить….

"Въ чемъ же большее оскорбленіе величества, думалось ему, — въ глупой псн недоучившагося мальчишки или въ этомъ самоувренномъ по титул прошеніи?"

Въ дом Полозова еще съ утра поднялась возня. Въ парадныхъ комнатахъ натирали полы, горничныя снимали чехлы съ мебели; кучеръ, стоя на подставной лстниц, обжигалъ свчи въ огромной хрустальной люстр.

— Что это у васъ нон? спрашивали полотеры:- кажись у васъ эвти покои разъ въ годъ отворяются?

— Хозяинъ, чу! дочку выдаетъ, говорили горничныя, развшивая по стнамъ салопы и платья; по столамъ раскладывались блье, подушки, шитыя одяла, словомъ, все приданое невсты. Часовъ съ семи вечера стала съзжаться родня. Купцы входили, крестясь на три стороны и низко кланялись хозяевамъ; многіе крестились двуперстно. Сысой Абрамычъ Полозовъ, съ самодовольною улыбкой на лоснящемся лиц, поглаживалъ бороду и выправлялъ медаль на красной ленточк. Хозяйка, повязанная платочкомъ, чествовала гостей, сложивъ руки подъ дорогою шалью. Мущины садились въ рядъ по одной сторон залы; женщины, осмотрвъ приданое, чинно размщались со другой. Въ ожиданіи жениха, тишина была несказанно….

Офиціантъ во фрак и блыхъ перчаткахъ разносилъ чай, за нимъ ходилъ казачокъ, въ поддевк, съ сухарями.

— Не обезсудьте, говорила хозяйка, кланяясь Авениру, пріхавшему къ Полозову по торговымъ дламъ: — у насъ по старин….

Вышла невста, двушка лтъ двадцати, необыкновенной близны и румянца, вся въ брилліантахъ, въ кольцахъ, въ браслетахъ….

Пріхалъ Русановъ и заговорилъ съ Авениромъ о предполагаемой покупк желза на заводъ. Тому только того и надо было….

— Славный баринъ! молодъ еще, все больше по ученому говоритъ, а ужь деньгу любитъ, коммерцію понимаетъ, говорилъ Полозовъ, подводя къ Русанову человка среднихъ лтъ, краснощекаго съ длинными усами; тотъ низко кланялся, юлилъ и такъ и напоминалъ поговорку: "тише воды, ниже травы…."

— Господина Ишимова бывшій управитель, сказалъ Полозовъ, — дльце у него есть….

— Позвольте имть счастіе познакомиться, говорилъ управляющій, забирая руку Русанова въ об свои и прижимая къ сердцу: — не оставьте вниманіемъ…

— Очень радъ, сказалъ Русановъ, стараясь поймать его взглядъ, но это не удалось; глаза управляющаго, масляные и глядвшіе слегка изподлобья, такъ и бгали, ни на секунду не позволяя себ остановиться…

— Если позволите, я изложу вамъ….

— Нтъ, вы прізжайте въ присутствіе, тамъ и переговоримъ…

Тотъ униженно поклонился и отошелъ.

— Полякъ? обратился Русановъ къ Полозову.

— Да-съ, ласковый человкъ, хорошій…

— А вдь дльце-то нечистое, уклончиво отвтилъ Русановъ.

— Это что-съ! истецъ-то ужъ больно плохъ; почти не стоящій вниманія человкъ… Да оно такъ и надо: деньги къ деньгамъ…

— То-есть какже?

— Да то-есть: имющему дастся, а у неимущаго и послднее отнимется, значительно проговорилъ купецъ, поглаживая бороду.

Русановъ слушалъ его какъ-то разсянно, сквозь свою мысль, которую и проговорилъ почти безсознательно…

— Ужь если вы, человкъ обезпеченный, богатый, такъ дешевите правдой, кто жь ее защищать станетъ?

Подозовъ ухмыльнулся въ бороду.

— А вы спросите, чмъ богатство-то наживается?

Русановъ поглядлъ на купца.

— Что? али мудрено? ну вотъ вамъ попроще загадка: чмъ бабы хлбы въ печь сажаютъ?

— Руками, усмхнулся Русановъ.

— Анъ нтъ-съ! тстомъ-съ; изъ благо-то черное и выходитъ….

— А кто жь виноватъ? Отчего это происходитъ?

— А отчего гуси плаваютъ?

Русанову это показалось не умно, и онъ пошелъ было прочь.

— Отъ берега, батюшка Владиміръ Ивановичъ, отъ берега, услыхалъ онъ въ догонку.

Управляющій, завидвъ подходящаго Русанова, проворно вскочилъ съ кресла и подставилъ ему.

— Скажите, отчего жь Ишимовъ завщалъ имніе вамъ, а не сестр?

— За преданность, отвчалъ тотъ со вздохомъ, — за покорность и неусыпные труды мои….

— Откуда у него благопріобртенное имніе? перебилъ Русановъ, котораго позывало плюнуть ему въ рожу: — неужели онъ былъ на что-нибудь способенъ?