Майоръ не понялъ и половины сказаннаго докторомъ, но сдлалъ по его. Когда Русановъ пришелъ въ память и узналъ объ этомъ, онъ тоже поблагодарилъ доктора за предоставленіе исхода болзни самой природ.

— Не стоитъ благодарности, отвчалъ тотъ:- я знаю, что многіе злятся на меня за такой образъ дйствій; особенно не по нутру придется онъ редакторамъ медицинскихъ газетъ… Но — пусть себ злятся!…

Славное чувство испытываетъ человкъ, возвращаясь къ жизни; точно онъ начинаетъ учиться ходить; все его занимаетъ, и лица окружающихъ, и каждая мелочь домашняго быта, все представляется въ розовомъ свт. Едва ли есть такія потери, такія огорченія, которыя не забываются въ первое время выздоровленія. только мало-по-малу началъ Владиміръ Ивановичъ возвращаться къ прошлому. Что-то кольнуло его, когда онъ нашелъ письмо Инны; неокрпшій мозгъ не выдержалъ и половины его, голова закружилась, мысли начали разбгаться. Русановъ насильно заставилъ себя повторять таблицу умноженія, и нсколько дней не прикасался къ книг. Онъ сидлъ у окна, любуясь яркимъ освщеніемъ осенняго солнца, тми особенными тонами зелени, неба, воды, которые пріобртаютъ они въ конц лта, когда еще не наступило полное замираніе природы, но замтно что-то идущее къ тому, что-то отцвтающее, трогательное, какъ чахоточный румянецъ молодой двушки…

Такъ прошли недли дв. Владиміръ Ивановичъ сталъ выходить въ садъ, возвратился аппетитъ; наконецъ, онъ и объ отъзд сталъ поговаривать. Майоръ все еще удерживалъ его.

Пришелъ и день отъзда. Дорогой Владиміръ нсколько разъ принимался перечитывать письмо, но лицо оставалось покойнымъ; отросшія за болзнь бакенбарды еще боле маскировали выраженіе. На одной станціи онъ закурилъ письмомъ сигару.

"Хуже чмъ у меня въ горячк…. А если это напускъ?" приходили ему въ голову отрывочныя мысли. "Мы? Не нашъ? Что жь такое мы? революціонная партія, что ли?"

Русановъ даже улыбнулся, и самъ сталъ напвать какую-то безсмыслицу:

А ямщикъ, слушая его, а себ затянулъ:

Такъ и до городу добрались. Пудъ Савичъ обрадовался возвращенію жильца. Сослуживцы обрадовались тому, что явился лихой помощникъ. Доминовъ обрадовался несказанно.

— Дла столько, что и не оберешься: на дняхъ докладъ, говорилъ онъ, — нате-ка вамъ для развлеченія, — и передалъ ему огромную кипу.

Русановъ взялъ ее съ собой на домъ; по дорог, онъ зашелъ въ гимназію, чтобъ исполнить порученіе Конона Терентьевича, который просилъ развдать о племянник у Тонина.

Молодой надзиратель, къ которому обратился Русановъ, поглядлъ на него какъ-то странно.

— Вамъ господина Тонина надо? ихъ нтъ-съ.

— Вышелъ въ отставку?

— Да-съ, то-есть оно не то что вышелъ… Да вамъ зачмъ? таинственно проговорилъ тотъ.

Русановъ сказалъ.

— Пожалуйте къ главному надзирателю; теперь онъ всмъ завдуетъ…

— А кто у васъ главный?

— Езинскій, Іосифъ Казиміровичъ. Онъ теперь правая рука инспектора, въ такое довріе вошелъ, что не надивимся….

— Ну, что каковъ у васъ новый инспекторъ?

— Да какъ вамъ сказать? и ума не приложимъ, что это такое значитъ. На первыхъ-то порахъ такъ на всхъ накинулся, все это по своему вертитъ; такая дружба съ господиномъ Тонинымъ пошла, а тутъ вдругъ меньше, да меньше сталъ заглядывать въ классы; слышимъ-послышимъ, ужь онъ и выговаривать Тонину-то сталъ: отъ васъ, дескать, что ни день то безпокойство; а вотъ Іосифъ Казиміровичъ ничего до меня не доводитъ, и въ классахъ у него тихо, и все такое…. А тутъ въ скоромъ времени Тонину и въ отставку велли подавать….

— А самого инспектора можно видть?

— Пожалуйте къ нимъ на квартиру; они нын рдко бываютъ, кром классовъ…

Русановъ засталъ Разгоняева въ кабинет, за письменнымъ столомъ. Тотъ принялъ гостя и любезно, и немножко натянуто, какъ всегда бываетъ, когда гость помшаетъ интересному занятію.

Онъ сказалъ Русанову, что Горобецъ учится порядочно, что и въ поведеніи сталъ исправляться съ тхъ поръ какъ устранено изъ заведенія одно лицо, имвшее вредное вліяніе на нравственность воспитанниковъ; и разговорился вообще о преподаваніи, особенно когда Русановъ напомнилъ ему о его литературныхъ трудахъ.

Русановъ скоро откланялся….

А между тмъ сослуживцы стали замчать въ немъ перемну. Доврчивый, веселый Владиміръ Ивановичъ стушевался, его замнилъ холодный, сдержанный секретарь Русановъ, подозрительно глядвшій въ глаза каждому, кто съ нимъ заговаривалъ, словно онъ все хотлъ спросить: а не лжете ли, не притворяетесь ли вы, почтеннйшій? Раза два или три у него проявилась раздражительность въ отношеніяхъ къ подчиненнымъ; разъ онъ съ холоднымъ достоинствомъ намекнулъ Доминову, что ему непріятенъ заведенный тмъ разговоръ о ходившихъ сплетняхъ про Горобцовъ. Отъ него стали сторониться…

Дома онъ проводилъ скучные вечера, чувствовалъ потребность въ обществ, а идти — никуда не шелъ. Повадился было къ нему отставной поручикъ Кондачковъ. На первыхъ порахъ Русановъ ему страхъ обрадовался. Ему нравился этотъ, какъ онъ воображалъ, простой человкъ, неиспорченный никакими отвлеченностями; но потомъ дло объяснилось. Поручикъ былъ отвсюду изгнанъ, какъ отъявленный шулеръ, и таскался во чужимъ домамъ, промышляя насчетъ обда.

Русановъ сталъ уже только терпть его присутствіе; да и поручикъ смекнулъ дло и боле не докучалъ ему бесдой. Сидятъ они, курятъ сигары, пьютъ чай, а Русанову рисуются картины, одна другой заманчиве, одна другой пламеннй….