Сколько горячих, благодарных слов выслушал на своем веку доктор Шумилин!

Когда в село Михалковцы явились фашисты, районные руководители, коммунисты, местная интеллигенция ушли в партизанский отряд. Федор Матвеевич был слишком стар. Ему уже минуло семьдесят шесть лет. Кроме того, не мог он в час испытаний оставить без медицинской помощи местное население, — тех матерей, дочерей и внуков, ради кого он прожил большую и ясную трудовую жизнь.

Шумилин продолжал лечить больных в селе и соседних деревнях. Оккупанты не мешали ему, — доктор, во-первых, был беспартийный, во-вторых, благодаря своему возрасту не внушал опасений.

Правда, вначале гестаповцы, частенько навещавшие Михалковцы, все же приглядывались к доктору Шумилину: нет ли у него каких-либо подозрительных связей. Ничего не обнаружив, они потеряли к нему всякий интерес.

Федор Матвеевич продолжал принимать больных у себя на квартире. Сам он навещал только тяжело больных, никогда не считаясь с тем, за сколько километров находится нуждающийся в его помощи. Везде — и в селе и в деревнях — у него были «крестницы», как он называл своих постоянных пациенток, «крестники» ушли на фронт или в партизанский отряд. Федор Матвеевич устраивал раненых или больных партизан в домах особо надежных «крестниц» и лечил их там до полного выздоровления. В редких случаях, когда была на то крайняя необходимость, доктор пробирался в партизанский отряд и оставался там на несколько дней. Его отсутствие в селе не вызывало подозрений — доктор всегда мог задержаться у тяжело больного в какой-нибудь дальней деревне.

Федор Матвеевич как раз находился в отряде, когда там появились Наташа и Тася. Им пришлось в тот же день приступить к своим обязанностям — вместе с доктором Шумилиным бороться за жизнь тяжело раненного бойца. Боец не приходил в сознание. Он был еще совсем юн. Светлые как лен пушистые волосы падали на горячий лоб.

— Надо обрить его — мешают волосы, — сказал Шумилин. За это дело взялась Тася.

— Смотри, Наташенька, совсем ребенок! — воскликнула она, когда снятые ножницами и бритвой льняные волосы легли на аккуратно подстеленную газету, а маленькая голая голова на тонкой шее откинулась на подушку.

— Проклятые звери! Убить такого… вырвалось у Наташи.

Тася припомнила детство, деда, старого и ласкового, с такими же не по возрасту живыми серыми глазами, как у доктора Шумилина. И ей и Наташе было хорошо в обществе умного и чуткого старика.

От Федора Матвеевича они узнали, что в деревне Заречье лежит Лидия Петровна Соколова, сестра Юрия Петровича. Прежде чем она попала туда, под охрану своих, советских людей, несчастную мучили в фашистском застенке, требовали признаться в связи с партизанами.

«Брат — известный летчик, наверно, не случайно осталась в городе», — предполагали гестаповцы. Убедившись, что Соколова не имеет никакого отношения к народным мстителям, они отправили истерзанную женщину на работы в Германию. Вместе с другими ее погрузили в теплушку. Дорогой на поезд напали партизаны и освободили всех насильно угоняемых советских женщин.

Лидия Петровна тяжело болела. Шумилин боялся за ее жизнь. Он не разрешил Наташе и Тасе повидать Соколову.

— Малейшее потрясение для нее смертельно опасно, — предупредил Федор Матвеевич. — Обождите немного, когда ей станет полегче.

— Да и не к чему рисковать и собой и Лидией Петровной, — добавил он. — Навещать в деревне небезопасно, там все наперечет, новый человек заметен.

С ним нельзя было не согласиться.

С первых же дней жизни в партизанском отряде Наташе и Тасе пришлось много работать. Участились партизанские вылазки, и число раненых увеличилось. Здесь находилось также большинство их прежних пациентов. Правда, всех тяжело больных уже отправили самолетом на Большую землю.

Но хотя времени для дум о своем личном оставалось совсем немного, Наташа сильно тосковала о сыне. Живя в оккупации, она смирилась с тем, что даже не имеет права мечтать о том, чтобы сын был вместе с ней, но сейчас, когда она попала к своим и ждала скорого прихода Советской Армии, а с ней и освобождения города, мысли о сыне приходили все чаще и чаще. Об этом знала только Тася. Девушка стала для Наташи самой близкой и дорогой младшей сестрой. И горе, и радость у них были общими. Тася беспокоилась о матери. Она узнала, что Дарья Петровна исчезла в тот же вечер, когда Виктор и капитан Ауэ приезжали с обыском на квартиру Лукиных.

Кузьмич успокоил Тасю:

— Мать твоя у надежных людей спрятана. Скоро освободят город, вот тогда она и объявится.

Наташа и не подозревала о самоубийстве мужа. Ее мучило, что она оставила его одного у фашистов и даже не простилась с ним. Но сказать ему, хотя бы намекнуть о предстоящей разлуке не имела права. Ведь и Сергей не очень-то делился с ней подробностями диверсионной работы. Сейчас, когда Глинский был далеко и в опасной обстановке, Наташа думала о нем гораздо лучше и искренне огорчалась, что невольно причинила ему столько горя.

«Прости меня, Сережа», — мысленно просила она.

Скоро в партизанском отряде стало известно о самоубийстве инженера Глинского. Кузьмич предупредил, чтобы все молчали об этом в присутствии Наташи и Таси.

«Виктор откроется, тогда ей полегче будет эту тяжесть принять», — решил комиссар отряда.

Но случилось так, что один из партизан, долгое время находившийся по заданию в городе, вернулся в отряд и, увидев Наташу, рассказал ей подробно и о действительной роли Глинского, и о его позорном конце.