В одну из поездок я должен был сделать пересадку в Эскишехире. Вечерело. Я сидел в открытой кофейне неподалеку от вокзала. На противоположной стороне улицы, около фонаря собрались прохожие. Они разговаривали с каким-то человеком, который сидел на мостовой, - я не видел, с кем именно.

– Напрасно стараетесь!
– крикнул им старый хозяин кофейни.
– Он упрямее ишака. Хоть кол на голове теши. В жизни не встречал такого упрямца.

Заинтересовавшись, я подошёл к людям. На камне, под уличным фонарем, сидел мальчишка лет шести, одетый в жалкие лохмотья.

– Ну, вставай же!
– тряс его за плечи мужчина в чалме.
– Правду тебе говорят: твоя мать умерла.

Своими глазами видел. Под поезд попала. Вон на том кладбище её похоронили. А с кладбища уже никто не возвращается. Ну чего ты сидишь? Вставай!

Мальчишка не отвечал. Его тянули за руку, пытались поднять, - тогда он начинал реветь.

– У него в самом деле мать умерла?
– спросил я.

– Да нет, это я ему говорю, чтобы он тут не сидел. Слова незнакомца поразили меня. Я слышал, как успокаивали сирот и говорили им, будто их мать отправилась молиться в Мекку. Такую ложь, сказанную из сострадания, я ещё мог понять. Но чтобы нашлись бессердечные люди, которые при живой матери говорили ребенку: "Твоя мать попала под поезд, мы её похоронили. Не жди её понапрасну!" - такое понять я уже был не в состоянии.

– Зачем же вы так говорите, эфенди?
– не выдержал я.

– А что поделаешь? Другого не придумаешь. Каждый вечер сидит мальчишка вот тут на камне, - глядя на него, сердце разрывается. Видно, паренёк из беженцев. Недели две назад мать тут его оставила, сказала, наверное: "Жди меня здесь! Я приду, заберу тебя", - и сама сбежала. Вот он и ждёт. Есть же такие бессердечные матери. Впрочем, всякое бывает. Может, её и винить грешно. А мальчонка остался теперь один-одинёшенек. Днём по улицам бродит, побирается. Ночью спит в сарае. Запомнил, что ему сказала мать: "Жди меня здесь. Я приду, заберу тебя", - вот и приходит каждый вечер сюда, сидит на камне до самой ночи: мать ожидает. Чтобы он не тешил себя пустой надеждой, я ему говорю, что её поездом зарезало. Только он и слушать не желает.

– А куда же полиция смотрит?

– У полиции своих забот по горло.

– Разве здесь нет сиротского приюта?

При тусклом свете фонаря я заметил, как человек в чалме горько усмехнулся.

– Ваша милость, наверное, в наших краях впервые, - сказал он.

Они собрались уже уходить, я задерживал их.

– Мне, очень жаль мальчишку. Неужели нельзя ничем ему помочь? – спросил я опять.

– Коли желаете, дайте ему несколько куругаей.

– Нет, я хотел бы ему помочь по-настоящему.

– Ну, если у вас много места в доме, возьмите его к себе. А то попытайтесь устроить его в приют в Стамбуле или ещё где-нибудь. У вашей милости, видно, добрая душа. Если это в ваших силах, помогите мальчишке. Аллах вас за это вознаградит.

Все разошлись, и я присел около мальчишки. Из-под свалявшихся чёрных как смоль волос глядело истощённое от голода, но очень симпатичное детское личико. Сперва ребёнок меня дичился, на мои вопросы не отвечал. Я ласково говорил с ним, утешал его и уговаривал, и он понемногу стал слушать меня. Он согласился пойти со мной в полицейский участок. Для пущей важности я предъявил комиссару свои служебные документы.

– Еду завтрашним поездом в Стамбул. Вот хочу определить этого беспризорного мальчика в детский приют, а если не получится, то отдам его в школу за свой счёт. Прошу выдать мне на то ваше разрешение.

Похоже, комиссар был добрым человеком.

– Вы поступаете, беим, очень благородно. Никакого разрешения вам не требуется. У них ведь никаких документов не бывает. Скотине и той хоть счёт ведут, а таких, как он, у нас никто не считает. Это - дети аллаха, - его милостью только и живы. На всякий случай я вам, пожалуй, выдам бумагу; чтоб в дороге не было неприятностей.

***

Разъезжая по делам фирмы, я завязал нужные знакомства с влиятельными чиновниками в Стамбуле. Вот с их-то помощью я и рассчитывал устроить Сабри в приют. Только они ничего не смогли сделать, а может быть, просто не захотели. И мне пришлось определить мальчика в частную школу-интернат.

Директор школы, оформляя бумаги, спросил моё имя. Назвать своё настоящее имя у меня не хватило смелости: а вдруг он запомнил его из газет, и ему покажется подозрительным, что вор и бандит решил заняться благотворительностью.

– Опекун мальчика Джеляль Зия-бей в Копье, - сказал я.
– Я вношу за мальчика деньги от его имени.

Глава сорок первая

Я ехал из Измира в Стамбул. Стоял уже декабрь, погода была холодная, небо обложено тучами. В долине Менемен нас встретил порывистый ветер, начался снегопад.

– Не нравится мне эта погода, - сказал мой попутчик, пожилой майор.
– Можем попасть в буран, застрянем, не дай бог!

В поезде ехали главным образом военные, больные и раненые, которым врачи предписывали перемену климата, демобилизованные из армии инвалиды да бесчисленные бедняки-беженцы со своими семьями. После Манисы ветер усилился. Поднялась метель, да такая, что света божьего не видно! Дорогу всё больше и больше заметало снегом.