— Так и не знаешь? — снова спросил папа.

Моя мысль вяло растеклась, как клей в воде. Я ответил поспешно:

— Восемь. — Но, считая, что этого недостаточно, тут же добавил: — Но вполне возможно, и десять. В общем, все равно.

Глаза папы сверкнули:

— Ты в самом деле думаешь, все равно?

Теперь я совсем запутался и не знал, что ответить. Не понимая истинных намерений папы, я удивился, почему он так раздражен. Папа уныло опустил голову и снова уставился в пол. В этом было такое неприкрытое позерство, что мне стало противно.

— Что ты думаешь, папа, о случившемся со мной?

— Думаю, что это большое несчастье, — невыразительно ответил папа, не поднимая головы.

— Что же мне делать?

— Наблюдать за происходящим — ничего другого не остается.

Через некоторое время он решительно поднялся и заявил:

— Мне пора уходить.

Я удивился, подумав, каким он стал капризным.

— Как же так? Ты ведь только что пришел.

Папа покачал головой и направился к двери.

— Мне так хотелось посоветоваться с тобой.

— Я тоже предполагал сделать для тебя все, что в моих силах.

Не оборачиваясь, он взялся за ручку двери.

— Папа! — закричал я непроизвольно громко. — Папа, я не знаю, что мне делать. Я действительно хотел посоветоваться с тобой обо всем. Может быть, стоит дать в газету объявление об утере имени?..

Разумеется, у меня и в мыслях такого не было. Я сказал первую попавшуюся ложь, которая пришла мне на ум, чтобы заставить папу остаться. Как ни странно, моя выдумка имела успех — он поспешно обернулся:

— Ты в самом деле собираешься это сделать?

— Не знаю, это всего лишь один из моих планов. Глупый, конечно.

— Да, глупый. Но почему глупый, как ты думаешь? — Между бровями папы снова пролегла вопросительная морщина.

— Наверное, потому, что, поскольку утерявший не имеет имени, он не может дать такое объявление.

— Значит, ты все же понимаешь, почему глупо? — тихо сказал папа, продолжая хмуриться.

Я невольно начал сомневаться, в своем ли он уме.

— Папа, побудь еще хоть немного. Ты моя единственная опора, папа.

— Вот как? Ну что ж, побуду еще минут десять.

— Почему ты так торопишься?

— Не нужно без конца сомневаться в действиях любого и каждого. Верь своему папе, — сказал он, словно отвергал все сказанное мной, и, отпустив ручку двери, стал кружить по комнате.

— Папа, я ни в чем не виноват.

Он молча остановился у окна. Кого-то увидев, кивнул головой. Выглянув из-за его плеча, я заметил, как верзилы в зеленом поспешно прячутся за воротами.

— Папа, ты знаком с этими людьми?

— Хорошие ребята.

Сказав это, папа зашагал по комнате. Пристально следя за тем, как он задумчиво, глядя себе под ноги и заложив руки за спину, вышагивает из угла в угол, я вдруг заподозрил ужасное. Настоящий ли это папа?

— Папа, то, что произошло со мной, случается часто?

— Да, иногда случается. Лучше об этом не думать.

— Не может же человек обеспечить себя запасным именем, правда?

— Верно. О таком я еще ни разу в жизни не слыхал. — Папа снова направился к двери. — Пора уходить. Может быть, у нас дома где-нибудь завалялось запасное имя, приду — поищу.

— Неужели, папа, ты говоришь это всерьез? Или просто решил поиздеваться надо мной? Имя ведь не рубаха и не ботинки. Почему, папа, ты не хочешь поговорить со мной серьезно?

— Ты действительно так думаешь? — Глаза папы сверкнули.

— Если бы все было так просто, как ты только что представил, я бы смог, мне кажется, где-нибудь украсть для себя новое имя.

— Может быть, лучше не красть, а одолжить у кого-нибудь, кому оно в данный момент не нужно.

— Правильно. Но это немыслимо. Дело обстоит гораздо серьезнее. У меня нет никаких надежд восстановить взаимопонимание с именем.

— Взаимопонимание с именем?.. — Папа чуть усмехнулся и, покачав головой, взглянул на часы. — Десять минут прошло.

Вслед за ним я тоже посмотрел на часы. Они остановились ровно на двенадцати.

— Папа, который теперь час?

— Половина десятого.

— Половина десятого?! Ужасно. Неужели уже так поздно?

— Время идет как оно должно идти.

Я попытался тут же подвести часы, но они словно заржавели — стрелки не двигались. Вспомнив ночной бой часов, я начал — ну что за черт, не поддается! — судорожно крутить головку, пока она не отломилась.