Она вспыхнула, отвернувшись и приготовившись уходить.

— Теперь вы надо мной смеетесь? Вы задали мне вопрос, и я честно на него ответила! Извините, я не кокетка, как другие леди здесь. О! Здесь Лизи! Разумеется, вы не забыли про нее?

Он быстро подошел к ней, немного злой. Она была самой несносной женщиной, которую он когда-либо встречал. Схватив ее сзади, он развернул ее к себе.

— Что это значит? — спросил он, понимая, что ему нужно вернуть самообладание, прежде чем поведет себя самым подлым способом.

И тут краем глаза он заметил, что они стоят под омелой.

Его гнев исчез. Он заулыбался, очень, очень довольный.

Но ее глаза вспыхнули, он вздрогнул, потому что увидел в них влагу.

— Это значит, что ваш шарм на меня не действует! — воскликнула она. — Я знаю, вы добрый! А теперь отпустите меня, сэр!

Он почти не слышал ее. Вместо этого он видел ее топазные глаза, ее полные, поджатые губы, ее маленькую, интригующую грудь. Вместо этого он поддался страсти. В тот момент он придвинулся. Может, ей это не понравится, но он хотел ее, и у него была сейчас такая возможность. И он знал, когда женщина хочет его. Он мог видеть это в ее глазах. Он мог чувствовать это.

Он притянул ее к себе и прижал к груди. Она протестующе воскликнула, и он инстинктивно сжал ее крепче. Он не хотел давать ей возможность говорить и видел, что она потрясена тем, что он собирается сделать.

Он припал поцелуем к ее губам.

И что-то охватило его тогда — шок, за которым последовало понимание. Он никогда не встречал такой женщины раньше.

Ее руки уперлись ему в грудь. Он не заметил. Потрясенный своим пониманием, он целовал ее, пока она не сдалась и не приоткрыла губы. Он вошел туда сначала с осторожностью, а потом с растущей нуждой. Она была красивой, яркой и чертовски упрямой. Она была совершенна для него. Совершенна.

И Джорджина растаяла. Он знал момент, когда она сдалась, и тогда он углубил свой поцелуй. Она стала целовать его в ответ, с таким голодом, что он мог соревноваться с его собственным.

Понимая, что это приведет к месту гораздо более значительному, чем его кровать, Рори отстранился, отпустив ее.

Джорджи уставилась на него, широко раскрыв глаза.

Он пытался вернуть спокойствие, ему это частично удалось, но он не знал, что делать дальше. Он выдавил улыбку.

— Я не мог устоять, — сказал он, беспечно посмотрев на омелу над ними; его сердце бешено колотилось.

Она прикоснулась рукой ко рту, найдя взглядом оскорбительный венок. Он не мог сказать, вытирает ли она губы с отвращением или с трепетом трогает их. Она отступила, покраснев:

— Эт-то было… было неуместно, мистер Майбейн.

Он не знал, что сказать, — что было довольно редко, — поэтому просто поклонился.

— Думаю, мне пора идти. Спасибо за приятный вечер, — как можно вежливее проговорил он. Он продолжал чувствовать их поцелуй. — С нетерпением жду нашей следующей встречи.

Мэри де Уоренн хотела, чтобы праздник был безупречен, — ведь это время мира, любви и радости. Согласно семейной традиции они проводили его в «Адаре», но из-за помолвки Тайрела они были в Хэрмон-Хаус в Лондоне. Она сидела в большом кресле в гостиной, ее внук Нэд, которому сейчас было год и пять месяцев, и внучка Элис, которой недавно исполнился год, играли вместе у ее ног. Взглянув на них, она почувствовала так много тепла, но это изменил тот факт, что она очень беспокоилась за Тайрела.

Она озабоченно обвела взглядом гостиную. Тайрел стоял у камина с Рэксом, который приехал из Корнуолла на праздники, Эдвардом и ее первенцем, Девлином О'Нилом. Мужчины обсуждали войну — тема разговора не изменилась, — и, как всегда в ее семье, мнений было столько же, сколько и голосов, их выражающих. Оживленный спор был в самом разгаре, но Тайрел почти не слушал. Вместо этого он смотрел на танцующий огонь в камине, не улыбаясь и, очевидно, будучи отрешенным от разговора и встречи.

Мэри продолжила наблюдать за ним; она любила его, как своего собственного сына. Однако она предпочитала не спрашивать о причинах его недавнего дурного настроения, как и Эдвард. Она была уверена, почему он теперь так редко улыбается, почему он с головой ушел в свои обязанности перед казначейством. Его сердце было разбито, и она очень хотела вылечить его.

Как ей повезло — она вышла замуж по любви, оба раза, и Эдвард был любовью ее жизни. В отличие от других женщин ее титула и положения она не верила в то, что наследник должен пожертвовать собой ради семьи, всем во имя долга, потому что собственными глазами видела, куда может привести такая жертва.

Внезапно Девлин отошел от группы мужчин. Высокий, яркий и загорелый, он улыбнулся, когда подошел к группе дам, встретившись взглядом со своей женой. Вирджиния сидела рядом с Бланш, которая приехала к ним на праздники, а шестнадцатилетняя Элеонор была на диване недалеко от Мэри. Они обменялись влюбленными взглядами, и Мэри была так рада. Когда-то, не так давно, чувство мести правило жизнью Девлина, но Вирджиния каким-то образом изменила это.