— Смирно! — прошептал в эту минуту Бауэр, стоявший первым на правом фланге длинной шеренги.

От Бауэра начиналась плотная стена тел, кончавшаяся там, где, напрягая колена и выпячивая грудь, стоял Иозеф Беранек. Пленный в гусарской форме слева от него открывал собой неровный ряд уже небрежно стоящих солдат.

Когда взгляд Петра Александровича лег на этот короткий стройный ряд в начале длинной шеренги, по спине Беранека пробежало странное волнение, переполнившее теплом его широкую грудь и мгновенно отразившееся в глазах. И лица всех, стоявших между Бауэром и Беранеком, неотступно, как тень за светом, поворачивались вслед белобородому полковнику.

Гипноз этого движения был столь мощным и победительным, что даже гусар, стоявший рядом с Беранеком, невольно вытянулся в струнку в тот самый миг, когда с ним поравнялся Петр Александрович:

— Ма-ла-дец! — отрубил по слогам полковник.

И лорнет Валентины Петровны с интересом и любопытством обвел фигуру молодого гусара — его напряженные ноги, выгнутую грудь и смуглое лицо.

— А как стоит! — проговорила восхищенная дама. — Курт Карлович, скажите ему… да вольно, солдатик, вольно!

Прапорщик Бек перевел ее команду и, заметив интерес и в глазах Петра Александровича, продолжал переводить вопросы его дочери.

Гусар, правда, с трудом понимал по-немецки, зато его лаконичные ответы были словно высечены из гранита. Петр Александрович выслушивал их с удовольствием. И, в знак своего расположения, еще раз окинул взглядом короткий ряд от Беранека до Бауэра. При этом он нарочно погромче сказал Посохину:

— Мадьяры всегда превосходили австрийцев… Это лучший народ Австрии… Лучшие солдаты!

Валентина Петровна насторожила слух.

— Мадьяр? — воскликнула она.

— Igen [98] .

— Мадьяр! — обрадовалась дочь полковника. — Папа, мадьяр, кавалерист, папа! Значит, умеет обращаться с лошадьми. Специалист… Папа! Папа!..

Но Петр Александрович, уже двинувшийся дальше вдоль фронта пленных, отвечал ей только:

— По-том, по-том, Валя, не ме-шай… По-том, по-том… Тон его был довольный, и слова падали мерно, как удары весел.

Неровный ряд стоявших вольно пленных заволновался по мере приближения полковника.

— Смирно, — процедил Петр Александрович, и прапорщик Бек выскочил на два шага вперед и крикнул:

— Hab acht! [99]

Чья-то нога, обвязанная тряпкой и касавшаяся земли лишь носком, лихорадочно затряслась.

— Эт-то что? — показал на нее Петр Александрович. — Раненый?.. Зачем?..

Стоявший поблизости русский солдат испуганно и взволнованно стал шепотом объяснять Посохину.

— Пустяк, — говорил он, смущенно улыбаясь. — Загноилась в дороге…

Так, в строгом достоинстве, Петр Александрович прошел вдоль всего фронта и только тогда сбросил с румяного старческого лица маску официальной холодности.

— Что скажете, доктор?

Посохин пожал плечами.

— Отрепье!

Когда они возвращались вдоль того же фронта, Посохин с досадой водил взглядом по нескладным, в большинстве изможденным телам, как палкой по забору. Зато Петр Александрович развеселился.

— Оскудели наши уважаемые поставщики. Оскудели. Когда нет людей — беда! А у них… видите… этого материала… людей… уже нету. Без этой… вонючей… смазки… даже на Большой Берте [100] далеко не уедешь… И слава богу… слава богу… слава богу!

— Папа, папа, — снова заговорила Валентина Петровна, но отец ее, наслаждаясь отличным настроением, не хотел нарушать его.

— По-том, по-том, не ме-шай, Валя, не ме-шай.

Но так как приятное настроение его питалось приятным зрелищем, он опять остановился перед гусаром, перед стройным, подтянутым рядом.

— В седле, — пробурчал он как бы про себя, — в седле… мадьяры… хороши! Но, Валя… сумеет ли он править упряжкой?..

Он еще раз постучал розовым пальцем по груди гусара.

— Ма-ладец!

И мягко отстранил дочь:

— По-том, по-том.

— Курт Карлович, — позвала тогда Валентина Петровна и многозначительно взглянула на прапорщика Бека.

Тот галантно козырнул и не менее галантно поклонился ей.

Петр Александрович неожиданно круто повернул и снова направился к пленным офицерам. Перемена намерений полковника молниеносно отразилась на лице прапорщика Бека: